Сафа-Гирей покинул шатёр в разгар пира, хотелось самому проверить посты и подышать свежим воздухом. Хан устал выслушивать пьяные похвальбы эмиров и, покинув шатёр, ощутил себя свободным от необходимости притворяться и поддакивать хвастающимся бекам. За пологом шатра уже стояла ночь, в чёрном бархатистом небе зажглись первые звёзды. А стан всё пел, шумел и ликовал, празднуя победу. Повелитель под неусыпной охраной телохранителей проходил мимо костров, около которых сидели казаки. Победители пировали, предавались веселью, кое-где играли на кубызах и дудках, самые весёлые пускались в пляс. Из шатров доносились женский визг и крики, там воины развлекались с захваченными накануне русскими пленницами. Хан не вмешивался ни во что, но лишь однажды остановился.

В стороне двое казаков отчаянно бранились и время от времени награждали друг друга оплеухами. Сафа-Гирей неслышно подобрался ближе и вскоре понял, из-за чего происходил спор. На дерюге, брошенной прямо на землю, сидели девушки. Они отличались друг от друга разительно: одна – в грязном неряшливом сарафане, с рыжей, небрежно заплетённой косой и воровато-бегающими глазками на плоском рябом лице; другая – стройная, ладная, с накинутым на голову платочком, концом которого она поминутно отирала катившиеся по щекам слёзы. Низко опущенного лица её не было видно, но по всему чувствовалось, что пленница недурна собой.

Прислушавшись к крикам спорщиков, Сафа-Гирей вскоре понял, из-за чего шла свара. Ранним утром, когда войско проходило через деревню, казаки нашли двух спрятавшихся девушек, сейчас они решили поделить добычу, только полюбовно это никак не выходило. Каждому хотелось взять ту, что краше, и у каждого был на то свой резон. Казак постарше, отчаянно жестикулируя, кричал:

– Этот поход у меня последний, я уже стар стал. Продам девку на невольничьем рынке, будут у меня деньги на хозяйство.

Молодой джигит в ответ горячился:

– Вот и продавай ту, вторую! А я эту в жёны возьму!

– Почто тебе неверная в жёны?! – надрывался пожилой. – А за эту рябую на базаре сколько выручу? Кому нужна такая, ею же только детей пугать!

Повелитель шагнул вперёд, и оба воина испуганно отступили, поспешно поклонились. Сафа-Гирей велел телохранителям поднять девушек, строго вопросил:

– Кто такие?

Как из-под земли вырос толмач, переводил споро, не задерживая повелителя. На вопросы отвечала рябая девица, она, словно и не боялась ничего, поглядывала по сторонам, рассказ вела, не торопясь:

– Я из селения, что ваши татары утречком пограбили. А сами мы принадлежали господину нашему, князю Пёстрому. – Произнеся имя покойного, она быстро перекрестилась, а вторая всхлипнула за её спиной. – Упокой господи его душу.

– А что же подруга твоя, не из вашей деревни? – Сафа-Гирей снова взглянул на молчавшую девушку. Она так и не поднимала головы, словно пряталась от чужих нескромных взглядов.

– Не-ет, господин, она не из наших. Она же дочка самого… – Но тут девушка сердито одёрнула рябую за рукав рубахи, и та замолчала.

Хан переглянулся с толмачом:

– Продолжай, если не желаешь быть удавленной!

Девица побледнела, махнула рукой:

– Она – наша княжна Анастасия, дочь костромского князя. Вчерась сбежала от мамок своих к нам в деревню. У нас слепая провидица живёт, больно хорошо на женихов гадает, вот по её душу княжна и прибегла. А уйти назад и не успела!

Гирей больше не задавал вопросов, вытащил на свет костра всхлипывающую девушку и сдёрнул платок с её головы. С трудом сдержал возглас удивления, давно ему не приходилось видеть столь редкостной красавицы. Хан прикрыл лицо девушки от чужих взоров и распорядился:

– Увести в мой шатёр.

Он услышал потерянный вздох за спиной и обернулся. Незадачливые воины, недавние владельцы пленной княжны, виновато мялись, опасаясь ханского гнева. Сафа-Гирей махнул рукой, подзывая их подойти ближе, сказал сурово:

– Дева княжеских кровей не для простых казаков. Только по незнанию вашему прощаю, что не доставили её мне сразу. Более того, возмещаю вашу потерю двумя пленницами из своей добычи.

– Благодарим мудрого и щедрого повелителя! – казаки упали на колени, вознося искреннюю признательность.

Сафа-Гирей обошёл весь лагерь и проверил дозорных, а после вернулся к своим шатрам. В одном из них до сих пор шёл пир, прислуга бегала взад-вперёд с подносами, то внося в шатёр новые блюда, дымящиеся аппетитным ароматным паром, то вынося объедки и обглоданные кости. Из шатра доносился пьяный голос эмира Ахмеда, и хан невольно поморщился. Он развернулся, решив укрыться в другом шатре, где намеревался спокойно отдохнуть, но взгляд повелителя натолкнулся на беседующего с воинами Тенгри-Кула. Вспомнилось, как сегодня вместе с огланом Кучуком бек спас его от верной смерти, и настроение испортилось окончательно.

Меньше всего хану хотелось быть обязанному тому, к кому он так безумно ревновал любимую жену. Даже в этот поход Сафа-Гирей взял Тенгри-Кула с тайной надеждой на его гибель. Ему казалось, что этот «вечный илчи», почти не видевший битв, – никудышный воин, и в первом же бою будет убит или покажет себя как последний трус. Ах! Как мог бы он тогда унизить ненавистного соперника, наказать его согласно военным обычаям предков! А за трусость, проявленную в бою, виновного наряжали в женское платье, румянили, привязывали к хвосту ишака или коровы и водили в таком виде по людным местам. Теперь же повелителю ничего не оставалось, как вознаградить бека, приблизить его к себе, а значит и к Сююмбике.

«О! Боль моего сердца, – с неожиданной тоской подумал Сафа-Гирей, – почему ты мучаешь меня? Ты, как прекрасная роза с шипами, хочется взять тебя в руки, чтобы вдохнуть волшебный аромат, а ты в ответ раздираешь пальцы в кровь. Почему я исхожу в тоске и ревности, а ты так равнодушна и холодна?» И ответ вдруг пришёл сам собой: «Ты желаешь, моя звёздочка, чтобы я вернулся к своим жёнам. Будешь удовлетворена, если я обниму Фатиму и Алиму. Но я доставлю тебе радость иного рода, я заставлю тебя ревновать, моё солнце, потому что из этого похода привезу новую жену. Тебе не в чем будет упрекнуть меня, я буду предаваться любовным утехам со своей женой, а не наложницей. Куркле-бика оставила нас, и её место, место младшей жены, займёт этот нежный цветочек, русская княжна».

Сафа-Гирей даже не заметил, как, улыбаясь своим мыслям, вошёл в шатёр, куда нукеры увели пленницу. Ещё несколько часов назад его воины убили князя, чья дочь сейчас стояла перед ним, и эту девушку по воле мимолётного каприза он пожелал сделать женой. Повелитель провёл рукой по серебрившемуся в свете ночников облаку белокурых волос. Девушка испуганно отшатнулась от него, её густые, длинные, как стрелы, ресницы затрепетали, откидывая тень на фарфоровую белизну щёк. Он дотронулся до её подбородка, вынуждая поднять глаза, которые так восхитили его в первый раз. Они были огромные, наполненные до краёв небесной, безоблачной синевой. Розовые лепестки губ – верхняя, выгнутая, как лук, и полная нижняя – вызвали в нём дикое желание прильнуть к этому обольстительному рту, чтобы испробовать, так ли он сладок, как казался на вид.

Невольницы уже успели выкупать девушку и наспех переодеть в тонкие шелка. Она дрожала в непривычной для неё одежде и от незнакомых ощущений, когда пугающий её чужак легко касался волос, лица. Княжне Анастасии татары всегда представлялись чёрными, грязными и страшными варварами, такими же, какими оказались захватившие её в плен воины. Но их повелитель был другим, и Анастасия вздрогнула, вспомнив вдруг слова старухи-гадалки. К ней она, тайком переодевшись в сарафан дворовой девки, сбежала на вечерней зорьке. Старуха сказала, что жених её совсем близок и не окончится ещё следующая ночь, как она станет его женой. Анастасия тогда посмеялась над предсказанием провидицы, где это видано, чтобы княжескую дочь так поспешно выдали замуж. А бабка всё качала трясущейся головой и твердила одно:

– Вспомнишь мои слова, ягодка-девица, вспомнишь ещё до заветного рассвета, а он уж близок!

Может, оттого и не стала противиться княжна настойчивым рукам мужчины. А может, и потому, что прикосновения эти были неожиданно приятны ей, а слова на незнакомом языке, нежно нашёптываемые им, оказались так ласковы и желанны…