Минул Сабантуй, и в имение Сююмбики-ханум прибыл Сафа-Гирей. Повелитель был необычайно весел и разговорчив. Его инспекция по провинциям ханства прошла удачно, и до срока, который назначил диван для военного похода, оставалось чуть более десяти дней. Разве это не могло радовать душу правителя-воина? Повелитель провёл в обществе любимой жены полдня и, сославшись на заботы, к вечеру отбыл в Казань. Перед отъездом он не позволил Сююмбике выйти проводить его, прощаясь, Сафа-Гирей сжал её тёплые ладони в руках и, пряча глаза, тихо произнёс:

– Я прошу, что бы ни случилось в этом походе, береги себя и ребёнка.

Сююмбика почувствовала, как тревога, позабытая ею в последнее время, накатилась удушливой волной.

– Этот поход так опасен? – с трудом вымолвили её враз пересохшие губы.

– Для него, – слова, казалось, царапали горло молодого хана, и он едва выталкивал их из себя. – Для него это может быть очень опасно, ведь он не такой опытный воин. А я назначил его нойоном над передовой тысячей.

Сююмбика отшатнулась от мужа, она вновь испытала внезапную горечь в сердце. А повелитель уже сбегал вниз по ступеням широкой парадной лестницы и ни разу не обернулся даже на самом пороге. А она носила эту непреходяще горькую боль в душе ещё несколько дней. Этот последний разговор, с непонятной жестокостью выплеснутый Гиреем на неё, лишний раз убеждал Сююмбику в том, что хан не позабыл о своих подозрениях. Более того, в глубине души он вынашивал свою ревность, лелеял и холил её, словно воспоминание об этом доставляло ему мучительную и в то же время сладкую боль. Мучаясь сам, он мучил и её, и, казалось, не желал отказываться от этого опиума уже никогда.

А вслед за этой болью пришла другая, в имение с чёрной вестью прибыл Джафар-ага: в гареме повелителя скончалась младшая госпожа Куркле-бика. Юная жена была похоронена со всеми почестями, соответствующими её сану, но господин не пожелал из-за траура, объявленного во дворце, откладывать набег на московские земли. Точно в назначенное время казанский повелитель отбыл в военный поход, и его отъезд накалил обстановку в гареме до предела. Вернувшаяся из Кабан-сарая Фатима-ханум и её евнух Хасан принялись строить козни. Искусная в интригах Фатима стравливала меж собой недавно прибывших обитательниц гарема. Невольниц, призванных пополнить гарем господина, обязывали проводить свои дни в обучении языку, танцам и игре на инструментах. Вместо этого, подзуживаемые Фатимой-ханум, они делили комнаты, одежды, место в бане, каждый раз вступая в перепалку и драку меж собой. Джафар-ага устал разыскивать виновных и наказывать их. А Фатима не давала прохода и самому главному евнуху, требовала устроить встречу с Сююмбикой.

Прибыв в имение старшей госпожи, Джафар-ага всем своим видом показывал, как он взволнован последними событиями:

– Я не боюсь, высокочтимая ханум, ни самой госпожи Фатимы, ни её верного пса Хасана. Наш мудрый повелитель наделил меня достаточной властью, чтобы в его отсутствие справиться с обоими. Но меня тревожит другое – просьба этой змеи о встрече с вами. Она что-то задумала, и я это чувствую. Ханум, вы ни в коем случае не должны соглашаться на аудиенцию, а если вдруг согласитесь, то позвольте мне находиться рядом!

Сююмбика с рассеянным видом смотрела на главного евнуха и почти не слышала его. В её печальных мыслях витал болезненный образ усопшей Куркле-бики, а в ушах так и стоял слабый голосок, напрасно призывающий любимого мужа. Хан Сафа-Гирей поступил с ней как истинный мужчина, для которого на первом месте была политика и война. Последние месяцы он не интересовался младшей женой, пока она ещё дышала, а мёртвую выкинул из своей памяти с безжалостностью воина, который почуял запах близких битв. Молодой хан во главе своих отрядов умчался навстречу победам, горячившим крымскую кровь, а его юную соотечественницу приняла в свои недра чужая земля. Никогда больше ей не увидеть, как стоят в цвету персиковые сады, как плещется ласковое синее море. Сююмбика почувствовала, как тугой комок подкатил к горлу, а глаза закипели жгучими слезами.

– Госпожа моя! – Джафар-ага опустился на колени, вопросительно заглянул в покрасневшее лицо молодой женщины. – Я испугал вас своими глупыми тревогами и подозрениями? О! Простите мой бестолковый язык! Нечего опасаться, я никогда не позволю Фатиме-ханум причинить вам зло.

У Сююмбики в ответ только задрожали губы: «Ну почему никто не понимает и не разделяет моей боли? Скажи я сейчас аге, что мои слёзы вызваны не страхом перед Фатимой, а невыразимой печалью о столь рано ушедшей бике из рода Ширинов, и он не поймёт меня! Долгие годы жизни в гареме приучили его быть жестоким, безжалостным и бесчувственным, как и многих в этом мире, как самого Сафу». При мысли о муже, который теперь находился так далеко и подвергался опасности, сердце Сююмбики заныло с новой силой. Уже не сдерживаясь, она зарыдала в голос. Оплакивала разом и смерть младшей госпожи, и разлуку с любимым, и боль за его неоправданную жестокость, за весь этот мир, полный крови, страданий и утрат! «О, прости нас, Аллах! О, будь милосерден, когда пожелаешь наказать нас, неразумных!»

А хан Сафа-Гирей в эти дни ступил на землю Московии. Его конная гвардия и тысячи казаков-исьников[87], возглавляемые беками и мурзами, держались настороже. Ещё три месяца назад было решено ударить по Костромским землям, но эти места были подобны внушительному болоту: ступишь неосторожной ногой мимо кочки, и окажешься в трясине. Проведчики докладывали о воинственности костромского воеводы и его умении защищать свои владения. Что если воеводу упредили, и он приготовился к нападению казанцев? Или устроил на своих землях хитрую засаду?

Вечерело, солнце клонилось к закату, и в жарком душном воздухе наконец-то почувствовалась лёгкая прохлада. Конные отряды в сопровождении обозов с продовольствием, фуражом, походными шатрами и запасами оружия неспешно двигались по враждебной территории. Опытный юртджи Шагиморад услал вперёд отряд разведчиков, и хан, не желая рисковать, дожидался донесений от них. Противника хотелось захватить врасплох, пока он не успел спрятать своё добро и схорониться в непроходимых лесах. К повелителю подъехал эмир Ахмед-Аргын. Карачи состоял в казанском диване и в силу своего положения казался весь переполнен значимостью, словно он один отражал всё величие золотоордынского рода Аргын и отважных предков. Гирей незаметно усмехнулся. Может быть, предки рода Аргын и слыли отличными воинами, но их отпрыску было далеко до них. Эмир Ахмед – толстый, неповоротливый и изнеженный придворной жизнью – даже сейчас в набег тащил за собой десяток арб, набитых шатрами, роскошными коврами, сундуками с одеждой и корзинами с изысканными яствами. Помимо воинов господина сопровождали слуги, танцовщицы, музыканты и наложницы. Неповоротливые кибитки часто застревали в непросохших после недавних дождей колдобинах и безнадёжно отставали от ханских тысяч. На привалах женщины капризничали и плакали, жаловались на грязь, синяки на теле от постоянной тряски, так что эмиру вместо желанного отдыха и наслаждения доставались одни беспокойства. Вот и сейчас Сафа-Гирей приметил отсутствие в длинной веренице обоза кибиток, раскрашенных яркими узорами, – значит, наложницы Ахмеда-Аргына снова отстали где-то в пути. И просьба эмира, прозвучавшая несколько вызывающе в его устах, была продиктована тревогой за женщин:

– Не пора ли, повелитель, сделать привал на ночь, мы все выбились из сил.

Сафа-Гирей уже приготовил резкий ответ, да вовремя остановился. Не следовало сейчас ссориться с одним из карачи, не настолько крепко стоит его трон, чтобы наживать врагов по столь пустяковому поводу.

– Уважаемый эмир, мы отправились в военный поход и сейчас идём по земле врага. Пока разведка не донесёт, что наш отдых пройдёт в безопасности, мы не прервём свой путь. К тому же юртджи ещё не нашёл подходящего места для привала, вы должны понимать, Ахмед-Аргын, отряды не могут остановиться в чистом поле. Нужен лес, чтобы набрать хвороста для костров, и водоём, чтобы и вы смогли смыть пот и пыль.

В последних словах хана явно прослушивалась издёвка, которую Сафа-Гирей просто не в силах был сдержать. Казалось смешным объяснять знатному отпрыску Аргынов простые вещи, известные самому последнему воину. Но несчастный карачи не заметил иронии господина, шумно отдуваясь, он отёр обритую вспотевшую голову расшитым шёлком платком:

– Скорей бы, повелитель, и в самом деле не мешало бы испить свежей водички и помыться. Мои слуги везут с собой большой чан, если пожелаете – можете воспользоваться им.

– О! Благодарю, эмир! – Хан раздражённо хлестнул коня. Уже уносясь прочь к головному отряду, он крикнул: – В моём походном шатре нет наложниц, ни к чему мне и купания!

«Как только терпит Земля Казанская подобных болванов в своём диване? Пожалуй, из всех четверых карачи только эмир Булат-Ширин достоин своего звания! – думал Сафа-Гирей, наслаждаясь быстрой скачкой. – Но он мой враг, пусть затаившийся, но враг!»

Это Сафа-Гирей чувствовал всем нутром, он не забыл своего изгнания из Казани с беременной Фатимой и горсткой верных крымцев. Но враг Булат-Ширин вызывал уважение, был настоящим воином, умным дипломатом, мудрым соправителем. Остальные потомки знатных ордынских родов, по традиции заседавшие в диване, вызывали у Гирея одно презрение.

Впереди замаячила кромка леса. Оттуда, рассыпавшись по полю, к хану быстро приближались нукеры его личной охраны, уходившие в разведку вместе с подчинёнными юртджи. Молодой оглан Кучук, любимец повелителя, что-то громко прокричал на скаку. Налетевший ветер унёс половину слов, но Сафа-Гирей его понял: место для привала найдено. Повелитель вскинул руку и дал команду остановиться. Тут же вдоль извивающихся длинной вереницей отрядов полетели крымцы, передавая на ходу ханский приказ.