В соборной мечети нынче совершались общие молитвы, отправилось туда и семейство повелителя. Но Сююмбика сослалась на недомогание и не вышла из своих покоев. Она слышала гул веселья, лившийся из приоткрытого ставня окна, люди, выйдя из мечети, со всем пылом страстной человеческой натуры отдавались радостям жизни. Она знала: сейчас в домах казанцев накрывались обильные дастарханы, все ходили в гости, одаривали родных и близких подарками. Этим вечером и во дворце готовилось пиршество, и ханум в особом сундуке уложила подарки для повелителя и трёх его жён. Но внезапная болезнь не отпускала её, и Сююмбика сетовала на невозможность исполнить задуманного. Ей мечталось, что особый день сможет примирить её с другими женщинами Сафы, и сам хан встретит праздник в кругу своих жён. Нежданная болезнь нарушила все планы.
Ханум, укрывая слёзы, отвернулась к стене, когда заслышала первые аккорды весёлой музыки, донёсшиеся из Пиршественной залы дворца. Празднество начиналось, а она одиноко лежала в своей постели. Скрипнула дверь, пропуская полоску света в тёмные покои, ханум торопливо отёрла глаза. На пороге стояли маленькие дочери второй жены хана Алимы-бики. Они замерли несмело и не знали, могут ли пройти дальше. Маленькие девочки были очень дружны, и нередко Сююмбика с улыбкой наблюдала за их игрой в зимнем саду. С какой любовью и лаской сестрички относились друг к другу! С грустью вспоминалась ей тогда старшая сестра Халима, скрытая от любопытствующих глаз и навсегда приговорённая к жизни в ногайской кибитке в окружении то ли прислужниц, то ли сторожевых псов.
Девочки шагнули ближе, подталкивая друг друга. Та, что повыше ростом, выставила вперёд блюдо с халвой:
– Это вам, госпожа, нам сказали, что вы больны, а сегодня праздник…
У Сююмбики слёзы навернулись на глаза:
– Благодарю вас, дорогие мои.
Она кликнула Оянэ, указала на сундук:
– Я вам тоже приготовила подарки.
Девочки осмелели, младшая захлопала в ладоши и защебетала что-то по-детски возбуждённое, внося в душу молодой женщины радость. Вскоре они весело смеялись, разглядывая подарки, за этим занятием и застал их повелитель, когда явился в покои старшей госпожи.
– Сегодня солнце не пришло на праздник, но здесь, я вижу, светят целых три!
Он расцеловал румяные щёчки дочерей, не отпуская их рук, присел на край ложа:
– Хабира доложила, что ты посещала кварталы бедноты. Сююм, ты неосторожна, там можно подхватить заразную болезнь.
Женщина улыбнулась, ей нравилось, когда Сафа звал её так интимно и ласково «Сююм»:
– Повелитель, не повторяйте того, что говорит глупая служанка.
– Значит, ты слишком усердно держала уразу, коли не можешь подняться с постели, – пошутил хан, но тревога не ушла из его глаз. – Я повелел табибу осмотреть тебя.
Ханум послушно кивнула:
– Как прикажете, мой повелитель. Но рядом с вами мне уже лучше.
Сююмбика могла бы вечно смотреть в сияющую глубину его глаз, но заставила себя произнести:
– Возвращайтесь на праздник, мой хан, вас ожидают жёны и ваши подданные.
А утром пришла долгожданная весна. Дороги за ночь превратились в непроходимую хлябь, по рекам понеслись огромные льдины, а в прозрачно синеющем небе завели неумолчную песнь птицы.
Сююмбика была счастлива, и это ощущение вечного счастья, казалось, нельзя сравнить ни с чем. Тщательный осмотр лекарей и гаремных бабок подтвердил то, во что она боялась поверить. Её недомогание оказалось вызвано долгожданной беременностью. Теперь только одна грозовая тучка маячила на лучезарном небосклоне этих счастливых дней ожидания – совсем скоро она должна была прекратить свои ночные встречи с Сафой, и тогда на ложе любимого мужа придут другие женщины. Мысли об этом заставляли Сююмбику серьёзно тревожиться. Она ревновала, но не признавалась в этом чувстве даже себе. Не имея доброй подруги или заботливой матери, Сююмбика делилась своими страхами с нянькой:
– Оянэ, я знаю, господин не может оставаться столь долгое время без женского внимания. Но если бы он, не встречаясь со мной, обратил внимание на своих прежних жён, тогда бы они перестали видеть во мне врага. Но Аллах свидетель, повелитель позабыл о своём гареме. С тех пор как ханши прибыли в Казань, он избегает встреч с ними.
Оянэ понимающе качала головой, расчёсывая роскошные косы Сююмбики, вздыхала:
– В сердцах мужчин так много омутов, моя госпожа. Сегодня вы плывёте рядом с ним и течение его привязанности спокойно, а завтра вас закрутит его невнимание. Тьфу-тьфу, что говорит мой неразумный язык!
Заметив наполнившиеся слезами глаза Сююмбики, Оянэ поспешно опустилась на колени:
– Не слушайте болтливую сороку, моё сердечко. Наш хан любит только вас, об этом знают все! Из-за любви к вам он покинул остальных женщин, и сердца их исходят ядом чёрной зависти и ревностью.
– Что и говорить, – голос Сююмбики звучал тихо и печально. – Мне говорили, повелитель любил Фатиму-ханум и Алиму-бику. И ещё недавно он не расставался с несчастной Куркле, теперь же бедняжка мучается тяжкой болезнью, а господин даже не навестил её. Сердце моего супруга стало неприступным для тех, кто ему прискучил. Кто уверит меня в том, что завтра его сердце не превратится в ледяную глыбу для меня?
– К чему опускаться до тяжких мыслей?! – Оянэ осердилась. Поднявшись с колен, принялась плести косы своей любимице. – Ни к чему затевать глупые разговоры! Повелитель не желает видеть других жён, он – господин, ему и решать. Хан любит вас – живите его привязанностью и не думайте о других.
– Но так не должно быть, – слабо сопротивлялась Сююмбика. Разговоры с нянькой не снимали тяжесть с души, а лишь усугубляли её. – Он – повелитель, правящий правоверными, как первый среди подданных должен блюсти законы шариата[79].
А Сафа-Гирей всё объяснял занятостью. Встречаясь с Сююмбикой по ночам, он жаловался, что ему не остаётся времени даже для сна. Отдыхать и почивать на лаврах, как уверял молодой хан, было рано. Гирей готовился к новому походу, собирал войско, из Турции ожидал обоз с пищалями, пушками и порохом. Военные советы проводились один за другим, потому Сююмбика-ханум целыми днями оказывалась предоставленной самой себе и своим тревожным думам.
Однажды к ханум напросилась с визитом средняя жена Сафы – урождённая хаджитарханская малика, дочь хана Яглыча. Алима-бика была высокой, почти одного роста с мужем, смуглой и молчаливой женщиной. Это её дочери навестили ханум в праздник разговения, и Сююмбика от души поблагодарила за это Алиму. Хатун лишь невозмутимо повела плечами:
– Они навещали и Куркле-бику. Девочкам с ранних лет следует заботиться о душе.
Слова Алимы были сухи, но Сююмбика постаралась сгладить ситуацию:
– Хорошо воспитанные девочки – заслуга благочестивой матери.
Складка на лбу женщины разгладилась, словно тонкая лесть прошлась по ней невидимой ладонью. Она даже улыбнулась едва приметно, лишь уголками рта.
– Но я пришла к вам по иной причине.
Хаджитарханка опустилась в предложенное кресло, нетерпеливо постучала костяшками ладони по лакированным подлокотникам. Она дожидалась, когда служанки, накрыв стол, исчезнут за дверью. Сююмбика разлила шербет по фарфоровым чашечкам и взглянула на Алиму-бику. Из всех жён Сафы она вызывала наибольшую симпатию, а казанская ханум так изголодалась по обычному доброжелательному общению с равными по положению женщинами, что с радостью согласилась бы стать подругой Алиме. Но женщина с первых дней повела себя с почтительной холодностью. Сююмбика не корила бику за это, понимала, как чувствовала себя хаджитарханка, оставленная в расцвете женских сил ради другой женщины. Совсем иначе вела себя Фатима-ханум. Мать наследника проявляла открытую враждебность к своей сопернице и в редкие минуты встреч не скрывала ненависти. Сююмбике оставалось только радоваться, что покои Фатимы располагались в противоположном конце гарема, а оттого встречи их случались нечасто. К третьей жене – Куркле-бике Сююмбика испытывала только сочувствие. Юная Куркле долго болела, и старшая госпожа как-то посчитала своим долгом навестить её. Печальное это оказалось зрелище: несчастная бика напоминала истаявшую свечку, жизнь в которой еле теплилась. Она всё время жалобно плакала и призывала горячо любимого мужа и оставленного в Ногаях новорождённого сына. Крымская княжна ещё не знала, что её ребёнок умер вскоре после отъезда своей матери в Казань, и никто не решался сообщить трагичную весть больной женщине. Сююмбика не понимала, почему Сафа-Гирей так жесток к младшей ханше, по слухам, которые дошли до Сююмбики, Куркле-бика ещё недавно пользовалась большой благосклонностью мужа. Увы, каждая из жён повелителя имела право быть недовольной своей жизнью в Казани. Сююмбика не раз пыталась поговорить с Сафой о его женщинах, чтобы наладить хрупкое равновесие в гареме. В наивности своей она полагала, что мирное сосуществование среди женщин повелителя возможно, будь хан внимательней и ласковей с каждой из жён. Но всякий раз, когда разговор касался гарема, повелитель уклонялся от объяснений. А в последнее время Гирей увлёкся идеей нового похода на Московию, и значит, ему опять не было дела до его женщин.
Думы эти и сейчас нахлынули на Сююмбику, но, вспомнив о гостье, она с приветливым радушием протянула Алиме-бике фарфоровую чашку:
– Испейте яблочного шербета, бикем, он приготовлен из плодов, собранных в садах Кабан-сарая. Вы ещё не были там, уверяю, здешние красоты покорят вас!
Средняя жена, не меняя выражения лица, важно кивнула головой:
– Если пожелает Всевышний и наш господин, мы увидим загородный дворец. Боюсь только, повелитель захочет навестить его с другими женщинами.
В комнате повисла напряжённая тишина. Сююмбика силилась понять, что означали столь странные слова Алимы-бики. А хаджитарханка отпила шербет, вздохнула и выложила всё, с чем пришла к ханум. Сююмбика просто диву далась, какой поток новостей, домыслов, догадок и просто откровенных сплетен выплеснула эта всегда молчаливая женщина. Ханум не любила предаваться выслушиванию доносов и сплетен, но тут невольно призадумалась и признала, что тревога, заставившая Алиму прийти к ней, была нешуточной. На прощание, поднявшись с места, бика бесстрастно произнесла:
– Я пришла к вам как к старшей госпоже гарема. Сегодня вы царите в сердце повелителя, так донесите до него наши жалобы и недовольства. И поспешите, ибо завтра вы можете не увидеть господина так же, как не видим его мы.
Пустив последнюю стрелу, попавшую точно в цель, Алима-бика покинула приёмную ханум. Взволнованная Сююмбика побледнела ещё больше и отправила верную Оянэ на поиски главного евнуха.