Минул пышный свадебный туй, на котором Сююмбика почувствовала себя настоящей казанской госпожой, и наступили серые будни. Её второй муж, с таким рвением добивавшийся заключения брака, совсем не спешил воспользоваться правами супруга. Сююмбика с незнакомым ей раньше замиранием сердца ожидала на своём пороге появления, если не Сафа-Гирея, то хотя бы евнуха с традиционным приглашением провести ночь в покоях господина. Ага являлся, но лишь для того, чтобы пригласить её на очередной туй или приём послов. На этих приёмах она восседала на правах старшей жены и казанской ханум рядом с повелителем, который относился к ней почтительно и доброжелательно, но и только! По истечении трёх дней с тех пор, как Сафа-Гирей назвал её супругой, Сююмбика со вздохом сожаления убедила себя, что и в этом браке она отвергнута как женщина. «Должно быть, – решила она, – в своих мужских пристрастиях Сафа-Гирей мало отличается от Джан-Али, ведь гораздо больше предпочтений он отдаёт обитательницам нижнего гарема, чем своим законным жёнам». В этот вечер чёрный евнух, к появлению которого она уже привыкла, вновь возник на её пороге. Но вместо витиеватого приглашения на пиршества, страж гарема с благоговейным поклоном вручил ханум вырезанную из слоновой кости шкатулку. На дне её Сююмбика обнаружила тонко свёрнутую в трубочку шёлковую бумагу, перевитую изящным золотым ожерельем. В послании рукой повелителя было начертано четыре слова: «Моя красавица, жду тебя!»

В назначенный Гиреем час слуги гарема, в обязанности которых входило сопровождать к повелителю выбранную им женщину, ожидали ханум. Важный главный евнух медленно вплыл в покои госпожи, неся на своей голове немыслимо высокий тюрбан из ярко-жёлтого шёлка. По его лицу было видно, как он горд миссией сопровождать ханум к её господину. Сююмбике с трудом удалось сдержать смех при виде его самодовольной улыбки и комичного тюрбана. В отличие от прежнего, казнённого Али, Джафар-ага – сладкоречивый и любящий экстравагантные яркие одежды – был по-собачьи предан своей новой госпоже. Джафар взглянул на Сююмбику и умильно вздохнул. Он воздел руки вверх, словно призывал в свидетели самого Аллаха, и воскликнул:

– О, моя ханум, даже прекрасные гурии не смогут сравниться с вашей небесной красотой! Вы затмите в глазах хана любую женщину…

– Я очень благодарна вам, Джафар-ага, – остановила неиссякаемый источник красноречия Сююмбика. – Но время не терпит. Нехорошо в первую же ночь заставлять ждать нашего господина!

– О! Как вы правы, несравненная, поспешим же, чтобы и повелитель как можно быстрее смог узреть вашу красоту!

Джафар почтительно скрестил руки на груди и склонил голову, пропуская ханум вперёд.

В затейливых переходах гарема Сююмбика невольно почувствовала робость. Двери ханских покоев ввергли её в трепет, и женщина с трудом заставила себя перешагнуть порог. Спиной она ощутила лёгкий ветерок от бесшумно захлопнутых дверей. Ханум огляделась: в покоях, где она находилась, никого не оказалось. Один лишь раз Сююмбика посещала эту комнату, когда ещё был жив Джан-Али, но сейчас здесь всё переменилось. Если раньше покои отражали пристрастия изнеженного в роскоши юнца, то теперь хозяином здесь стал настоящий воин. Вся восточная стена комнаты, затянутая огромным хивинским ковром, сияла великолепным оружием. У Сююмбики невольно вырвался вздох восхищения, и разом нахлынули воспоминания детства, проведённые рядом с отцом, большим любителем оружия. Она подошла ближе, чтобы лучше разглядеть чеканенные на серебряных и золотых ножнах узоры, которые украшали драгоценные камни.

– Любуетесь моей скромной коллекцией? – раздался насмешливый голос Сафа-Гирея.

Сююмбика вздрогнула и поспешно обернулась. Он стоял всего в шаге от неё, и она почувствовала тёплое мужское дыхание и невольно отступила назад. Гирей протянул руки, словно желая вернуть её на место, но Сююмбика опередила его. Она поспешно опустилась на колени и коснулась лбом его туфель в извечной позе восточных женщин, признающих превосходство и могущество своего мужа и господина.

– Повелитель… – Она не успела больше произнести и слова, потому что сильные и крепкие руки рывком подняли её с пола.

Глаза хана, красивые, тёмно-серые, и его губы, вкус которых она никак не могла забыть, оказались в такой опасной близости от её лица, что Сююмбика невольно зажмурилась.

– Не пристало моей старшей жене и столь высокородной госпоже, как ты, сокровище, подметать пыль с моих туфель. Оставим это занятие для других женщин, их в моей жизни и так предостаточно. А вот такая, как ты, одна.

Пытаясь справиться с волнением и охватившей её непонятной дрожью, Сююмбика еле слышно выдохнула:

– Какая такая?

Он улыбнулся дразняще:

– Где ещё найдёшь знатную женщину, которая гуляет на рассвете по городу в платье простой невольницы? Может, ты, моя радость, сказочница Шахерезада или уподобилась великому Аль-Гаруну?

Сююмбика не удержалась, чтобы в ответ не уколоть мужа, ведь он слишком часто напоминал об их первой встрече:

– Но и мне трудно поверить, что такой благовоспитанный господин, имея полный гарем красивейших женщин, опускается в придорожную пыль ради простой невольницы!

Сафа-Гирей вскинул голову, но не рассердился, его волнующий смех пробежал и стих под сводами потолка:

– Значит, правда. Всё, что говорила о тебе эта свора вельмож, слуг и рабынь, всё правда! Ты – дерзкая, вспыхиваешь, как молния, тронь твоё достоинство – и обожжёшься!

И совсем тихо добавил:

– Я наблюдал за тобой все эти дни, не упускал из виду ни на мгновение, расспрашивал всех, кто попадался мне на глаза. Я даже подслушивал, если речь шла о тебе.

Сююмбика изумлённо распахнула глаза:

– Подслушивал? – Робость, которая ещё жила в ней, разом покинула молодую женщину. Мир взорвался тысячью красок, и Сююмбика, откинув голову, звонко и озорно расхохоталась.

Он пытался удержать её, но она в приступе смеха рвалась из его рук, не в силах сдержать ни брызнувших из глаз слёз, ни этого неожиданного приступа веселья. Женщина очнулась лишь тогда, когда сильные руки мужчины встряхнули её, и совсем рядом она увидела запылавшие огнём глаза и грозно сдвинутые брови потомка Гиреев.

– Да, я подслушивал! И поверь, получил большое удовольствие, когда в подробностях узнал о твоей первой ночи с Джан-Али.

Кровь ударила в лицо оскорбившейся Сююмбики, и губы невольно задрожали.

– Прости, – Сафа-Гирей отпустил её плечи. – Я не хотел тебя обидеть.

И вдруг с прежней насмешливостью поинтересовался:

– Просто хотелось узнать, не взяла ли ты и сегодня кинжал?

Она устало качнула головой:

– Тогда я была глупой и испуганной девочкой.

– А я думаю, что и тогда, и сегодня ты была и остаёшься самой неприступной и загадочной женщиной, какую я не встречал в своей жизни. Мечтаю, как буду узнавать тебя, и, может, ты пленишь меня, как ни одна другая. Хотя, помнишь, как сказал Хайям:

Он в задумчивости взял её ладони в свои, произнёс еле слышно:

– Быть может, Хайям прав.

От его слов, таких поэтичных и загадочных, Сююмбика почувствовала, как в груди поднялась и разлилась тёплая пьянящая истома. Захотелось вдруг, чтобы Сафа не говорил больше ни слова, а просто опять прижал её к себе. Прижал и не отпускал никогда! Но какая-то частичка души взбунтовалась в ней и, противясь этому откровенному желанию, заставила строптиво вымолвить:

– Однако вы, повелитель, не спешили узнать меня поближе. Уже несколько дней я – ваша жена, но до сих пор не получала приглашения в ваши покои.

– Поспешность в любви – ошибка многих мужчин. К чему было пугать тебя и уподобляться недалёкому Джан-Али? Какая радость в том, чтобы брать женщину силой? О нет, моя сладость, хочу, чтобы ты сама молила меня о любви.

– Но, мой господин, я вся ваша и готова покориться.

При виде её склонённой головки и потупленных глаз он невольно рассмеялся:

– О, нет! Не нужна мне твоя рабская покорность, дай мне другое – хочу любви! Открой врата желания и впусти жаждущего приникнуть к источнику вечного блаженства. Дай не влюблённость, лёгким крылом играющей с нами, дай настоящего чувства, от которого пожар загорается в груди. Не желаю пресной лепёшки, хочу мёда и перца, неиссякаемой жажды, невыносимой боли от разлуки и сумасшедшего восторга от встречи. Знаю, только ты способна дать мне такую любовь!

Он говорил горячо, с каждым словом делая движение к ней, а Сююмбика непроизвольно отступала, словно напор страстных слов клонил её назад, пока спина не опёрлась о твердь стены. Кожу, едва прикрытую тонкой материей, пронзил жёсткий ворс настенного ковра. Она невольно вздрогнула, чувствуя, как вся покрывается мурашками то ли от прикосновения ковра, то ли от слов бесстыдных, желанных и непонятных ей. Вся дрожа, она прошептала:

– Но что вы хотите от меня, повелитель?

Сафа-Гирей замолчал. Она ясно видела, какой печалью покрылись обычно насмешливые, полные превосходства над другими глаза. Сейчас словно открылась другая, неизведанная сторона мужчины, которую он скрывал от всех. А он глядел на тоненькую фигурку, укутанную в шелка, и ему казалось: её не было, она – лишь дымка, видение.

– Как мне достучаться до тебя, сердечко моё? Почему тебя нет рядом со мной? Как же нужно было издеваться над твоей душой, чтобы само слово «любовь» вызывало в тебе недоумение? Но я ещё поборюсь за тебя! – Голос его окреп, и озябшая Сююмбика вновь ощутила горячие руки хана на своих плечах. – Или я буду не Гирей, если не смогу научить настоящей любви желанную мне женщину!

Говорил ли он ещё что-то или молчал, пронзая её взглядом, говорящим за него, Сююмбика уже не помнила. Губы, сводящие её с ума, снова оказались рядом, а руки сжимали в крепких объятьях, согревали и зажигали ответным огнём. Он подхватил её, как пушинку, и понёс. Какое это было упоение, когда множество ласковых нежных рук, а может и не рук даже, а невидимых ангельских крыльев, касались её горящего тела. И от этой неги, от необъяснимого ощущения блаженства, пришедшего словно во сне, Сююмбика ощутила, как её, невесомую, понесло по бешено крутящейся реке, а потом вскинуло к небесам, в далёкую неизведанную высь…