У главного входа во дворец жён повелителя встречал евнух Джафар-ага. Он лишь недавно облачился в халат главного смотрителя гарема, когда Сафа-Гирей повелел казнить предыдущего агу – Али, посмевшего по неосторожности напомнить новому хану о правлении предыдущего. Главный евнух почтительно, но без раболепства поклонился и предложил жёнам и детям пройти в приёмную повелителя. Разгневанная Фатима-ханум взбесилась:

– Как смеешь ты, сын шакала, вести нас в таком виде к нашему венценосному супругу?! Мы желаем, чтобы нас отвели в бани, помыли, переодели в лучшие одежды и лишь тогда позволили приветствовать любимого господина!

Не обращая внимания на оскорбления разъярённой фурии, Джафар-ага промолвил:

– Наш повелитель, великий и могущественный хан Сафа-Гирей, желает видеть вас немедля. Он спешит, так как спустя час отбывает на охоту на озеро Кабан. Если вам угодно отправиться в бани – вы увидите господина только через три дня.

– О Всевышний! Чем мы прогневили тебя? Наш господин не видел нас больше двух лун и покидает, даже не пожелав обнять! – заволновались жёны.

Самая младшая госпожа из славного крымского рода Ширин – Куркле-бика побледнела и потеряла сознание. Бедняжка ещё не оправилась от родов и всю дорогу проболела, её изнеженный южным теплом организм не в состоянии был выдержать утомительной зимней дороги. Одно согревало женщину – приближение встречи с горячо любимым мужем, но здесь её ждало разочарование.

Последние полтора года с тех пор, как Сафа-Гирей привёз из Крыма третью жену, он особо выделял её среди других: чаще навещал по ночам, баловал подарками. Находясь в окружении других женщин, хан вдруг начинал вспоминать родные места, и крымская бика подхватывала его речи. Старшие жёны угрюмо молчали, примечали, каким светом озаряются лица этих двоих, соединённых одними мыслями, одним прошлым. Они не могли поддержать разговора, не могли знать, как цветут персики и гранаты, какой необыкновенной синевы бывает море, как буйно выплёскивается на скалы цветущий тамариск. И тогда сидевшие рядом ханши начинали чувствовать себя чужими и лишними в присутствии этой пары с родственными душами. Куркле-бика лелеяла мысль, что и в Казани всё останется по-прежнему. Она не опасалась соперничества новой супруги господина, ведь, в отличие от всех других, крымская бика знала, какая струнка души мужа созвучна ей. И вдруг после стольких усилий и с таким трудом перенесённых тягот дорог её ждал равнодушный приём.

Служанки наспех привели Куркле-бику в чувство и повели вслед за другими женщинами в приёмную господина. Сафа-Гирей встретил жён в охотничьем облачении, он всем видом показывал, что не желает откладывать намеченное ранее развлечение ради встречи с ослушавшимися супругами. Ханши были оскорблены в своих лучших чувствах, однако при виде грозно сдвинутых бровей мужа не посмели проявить недовольства. Они разом опустились на колени и склонились ниц, приветствуя своего повелителя. Фатима-ханум подползла ближе, она ухватилась за полы охотничьего казакина мужа и приподняла голову:

– О наш господин, проявите милость! Были мы с вами в горе и беде, не забудь про нас и в своём величии!

От хитроумно произнесённых слов женщины грозные складки на лбу Сафа-Гирея разгладились, он знаком позволил женщинам подняться, Фатиме же помог сам.

– Отчего не пожелали послушать мудрых слов моего гонца, почему не остались в Ногаях до весны? Для женщин и детей это слишком трудный путь, вы могли погибнуть.

– Если ваш гнев, господин, вызван только заботой о наших жизнях и здоровье, то мы безмерно счастливы! Но позвольте объяснить причину столь спешного приезда. – Фатима на мгновение замолчала, обвела взглядом притихших жён, вот, мол, смотрите, я по-прежнему как старшая госпожа возвращаю благосклонность нашего повелителя. А вы – глупые курицы, которые только и умеют, что квохтать и плакать. – Господин наш, вы позабыли, что в Ногаях ныне правит не мой глубокоуважаемый отец, да упокоит Аллах его душу. А у моих братьев с беклярибеком Юсуфом отношения далеко не добросердечные. Того гляди, смута какая случится или набег. Как уберечься беззащитным женщинам?

Сафа-Гирей хотел возразить, что гарем остался под надёжной охраной, да и нукеры братьев Фатимы никогда бы не оставили женщин в беде, но промолчал. У ногайки был острый язык и вздорный нрав, а начинать длинный и утомительный спор ему не хотелось.

– Что ж, рад приветствовать вас в столице, где вам уготовано царствовать вместе со мной! Уже приготовлены удобные покои, отдыхайте с дороги. А через три дня, когда вернусь с охоты, мы поговорим обо всём остальном.

Повелитель направился к дверям, но, придержав створки рукой, обернулся:

– Сообщите аталыкам: мои сыновья поедут со мной!

Сафа-Гирей вышел, и среди воцарившейся мёртвой тишины раздался тихий стон. Это Куркле-бика, которая ждала хотя бы одного ласкового слова от любимого мужа, вновь упала в обморок.

Уже на следующий месяц правления с присущей всем крымским Гиреям энергией молодой хан занялся подготовкой к предстоящему походу. Целью его стало соседнее великое княжество. Боярская Дума в Москве поначалу как будто не замечала перемены власти в Казани, но зимой русская столица словно очнулась и решила воспротивиться воцарению хана из династии Гиреев. В начале зимы правительство великой княгини Елены приказало воеводам Гундорову и Замытскому идти на казанские земли. Повелитель узнал об этом от лазутчиков, и в тот же час казанским эмирам-нойонам и тысячникам было отдано особое повеление о начале военных действий. Нападение со стороны неверных дало право сеиду благословить казанцев на битву в наступившем благословенном месяце раджаб[75].

Сафа-Гирей дни и ночи проводил с воинами. Подготовка к предстоящей схватке с московитами шла полным ходом. На военные советы кроме военачальников призывались юртджи[76], в обязанности которых входила разведка, черби, занимавшиеся хозяйственной частью подготовки похода, и смотрители дорог – юларачи. Молодой хан не желал допускать даже малейшего промаха, и, благодаря напряжённой работе и железной дисциплине, войско в скором времени встало у стен Казани, готовое выступить навстречу врагу.

Сафа-Гирей лично выехал на осмотр казаков по обычаю, введённому ещё Чингисханом. Едущий рядом с повелителем черби Юнус старательно докладывал:

– Согласно ясака[77], казак лёгкой конницы должен иметь лук, колчан со стрелами, запас наконечников для стрел, саблю, а также шило, иголки, нитки, одежду и неприкосновенный запас еды.

Повелитель слушал черби невнимательно, он и без Юнуса знал все пункты военного закона, но таковы были традиции, обстоятельно докладывать о готовности к походу, дабы не упустить ничего важного. Гирей остановил коня перед юношей с едва пробивающимся тёмным пушком над верхней губой. Поход для того был явно первым, а по новичкам легче выявить недостатки подготовки.

– Покажи свой неприкосновенный запас, – потребовал хан.

Воин открыл кожаную суму, вытащил на свет завёрнутое в тряпицу вяленое мясо. Сафа-Гирей с подозрением принюхался к тёмному куску, откусил немного, пожевал. Черби Юнус замер позади ни жив ни мёртв, но господин остался доволен, вернул мясо юноше, похлопал его по плечу:

– Запомни, тот побеждает в войне, кто готов к ней!

Тысячники, следующие за повелителем, с облегчением выдохнули, оживлённо загудели, поддерживая слова господина. Далее шли ряды отборных воинов тяжёлой конницы. Сафа-Гирей придирчиво оглядывал ряд за рядом, потребовал показать походные шатры. Черби Юнус бойко перечислял:

– На каждые восемнадцать человек лёгкой конницы и пятёрку отборных взят войлочный шатёр, их везут в обозах, великий хан. Там же запасы оружия, сбруи, кольчуг, ичиг, муки и проса.

Сафа-Гирей и сам видел: войско достойно подготовили к походу и блистательным победам. А в дело уже вступал сеид, слова хутбы зазвучали на берегу Казан-су, зажигая души правоверных, которые отправлялись на джихад[78].

Вскоре отряды Сафа-Гирея уже топтали заснеженные земли Нижнего Новгорода. Русские полки воеводы собрали спешно, и ратники на казанцев шли с неохотой. Это было неподходящее для нападения время, в войсках, не чувствующих сильную руку и надёжную опору за спиной, шёл разброд. Одно дело прийти на чужие земли, пожечь татарские аулы и деревни инородцев, нагнать страху на не готового к битве противника. Другое – встретиться нос к носу с сильным врагом, который уже пришёл в твой дом. Прослышав о манёвре, предпринятом Сафа-Гиреем, полки в нерешительности остановились близ Лыскова. Пока воеводы решали, что им предпринять, казанцы сожгли лежавшую на их пути Балахну, пограбили и пожгли окрестности Нижнего Новгорода. Но молодой хан рвался испробовать свои силы в настоящем сражении, он отдал приказ двигаться к Лыскову. Не прошло и трёх дней, как противники встретились.

Для войска Гундорова и Замытского столь быстрое сближение с врагом стало неожиданным, воеводы надеялись, что татары, по своему обыкновению, пограбят пограничные селения и вернутся домой. Нерешительность и растерянность князей сказалась на их людях, среди ратников воцарился страх, и в ту же ночь под покровом темноты добрая половина русского войска бежала из лагеря. Наутро обнаружившие пропажу воеводы спешно отошли, уводя остатки полков. Они так и не вступили на путь битв, время, когда казанцев можно было напугать одной видимостью силы, прошло, и московские воеводы почувствовали это на своей шкуре. Первый поход хана Сафа-Гирея закончился полной удачей. Нагруженные богатой добычей и пленными, казанцы вернулись обратно в свои земли.

В столице повелитель направил жёнам богатые дары и новых невольниц, но сам так и не появился в гареме. До ханш лишь доходили слухи, умело раздуваемые гаремными сплетниками. Сафа-Гирей с особым нетерпением готовился к никаху с ханум Сююмбикой. К слухам этим каждая из жён относилась по-разному – Фатиму-ханум они приводили в бешенство, Алима-бика осталась, как всегда, равнодушной; младшая же госпожа Куркле-бика окончательно слегла в постель.

Наконец, в назначенный сеидом день произошла церемония заключения брака между ханом Сафа-Гиреем и Сююмбикой-ханум.