Впереди войска царя Ивана IV шёл Ертаульский полк, собранный из отрядов городецких князей и татарских мурз. Задачу перед полком поставили важную, дабы успешно продвигалась вся рать. Ертаулы первыми врывались в селения на пути следования войск, вытаскивали из домов перепуганных жителей и заставляли их строить мосты и гати для переправы осадного снаряжения и основных полков.

Жители, устрашённые грозной несметной силой, днями и ночами проходившей перед их глазами, безропотно отдавали последний кусок хлеба, проявляли полную покорность и послушание московскому государю. Переправившись через Суру, воины Андрея Курбского вдоволь испробовали черемисского хлеба. Им, натерпевшимся голода в Диком поле, хлеб этот показался вкусней и сладостней белых калачей. Дальнейший путь рати казался нетрудным, ведь миролюбивое местное население не чинило препятствий в продвижении. На ночлег останавливались по берегам рек Яика, Малой Цильни, Булы, Бии. Черемисы ехали к царю на поклон, везли полные возы хлеба, овса, ячменя, гнали скот на убой.

За Итяковым полем государя встретили воеводы из крепости Ивангород. С ними на поклон к батюшке-царю явилась делегация горных людей во главе с беком Худайберды и мурзами Янтулой и Бузкеем. Янтула-мурза, разодетый в дорогую парчу и сверкавший на солнце, как большой слиток серебра, бросился в ноги Ивану:

– Великий государь! Отпусти нам нашу вину, смутили нас подлые казанцы, подбивали изменить тебе. Оказались некрепкими наши люди, поддавались на их уговоры, за что сейчас, государь, наказаны примерно. Зачинщиков мы показнили, а остальные молят о пощаде и согласны, если понадобится, пойти воевать казанцев.

Молодой царь, возвышавшийся над мурзой на рослом жеребце, позволил подняться Янтуле, милостиво махнул рукой:

– Отпускаю вам вашу вину, ибо души ваши слабые, неукреплённые истинной верой. Но последующей измены не потерплю, всех повелю предать смерти.

Повеселевшие мурзы кинулись носить к ногам царя свои дары – вороха пушнины. Подогнали возы, наполненные доверху мешками с рожью и просом, бочонками с мёдом, пригнали отары овец, стада коров. Всё спешили сложить к ногам господина, желали, чтобы он окинул благосклонным взором богатые подношения. Царь Иван пришёл в самое лучшее расположение духа, выспрашивал у встретивших его воевод, как получилось, что взбунтовавшиеся весной горные люди опять пришли под его руку. Обо всём докладывал воевода Горбатый-Шуйский:

– Бунтовщики доставляли нам много бед и хлопот, мой государь. Они соединялись с басурманами казанскими и нападали на наши отряды и на саму крепость. Один раз увели стада, пасшиеся на лугах, и оставили гарнизон без мяса и молока. Много вреда причинили нам, оттого решились мы и, с вашего благословения, двинули отряд на черемисов. Побили их, потоптали в большом множестве.

– О том я имел сведения ещё в Муроме, – заметил царь.

– А последний поход провели на днях. Остальные инородцы, напуганные бедами черемисов, уже и не противились. И вот они у твоих ног, государь! А чтобы ты на них сильно не гневался, велел я им даров наготовить, а кроме тех подарков послать ещё холопов наводить переправы да строить плоты на Волге-реке, – весело докончил Горбатый-Шуйский.

– А ты, хитрец, боярин, – засмеялся Иван Васильевич. – Быстрей моего Ертаул-полка управился!

К середине августа русская рать прибыла к Ивангороду. Лагерь раскинулся на том же месте, где когда-то молодой государь узрел Круглую гору и задумал поставить на острове крепость. Вспомнилось молодому государю, что в тот день от его войск оторвался и ушёл в Ногаи служилый царевич Едигер. Сейчас он восседал ханом на троне Казани. Думы об этом привели царя к мысли написать письмо Едигеру. Царевича, прослужившего когда-то Руси восемь лет, можно и уговорить сдать город, ведь что могло быть лучше, чем такое же лёгкое присоединение Казани, как случилось это на днях с Горной стороной?

В крепости Ивангорода созвали военный совет, на нём решили наступление не задерживать, но одновременно с продвижением войск послать в Казань грамоты с предложением сдать столицу и подчиниться воле русского царя. Иван IV в ответ на полную покорность обещал казанцам жизнь. Грамот составили несколько: для всех жителей города, для сеида Кул-Шарифа и послание, писанное ханом Шах-Али к Едигеру. В своей грамоте Шах-Али уверял Едигера в самых благожелательных намерениях царя и призывал последовать мирным призывам Ивана IV. Грамоты отправили в тот же день с казанским купцом.

Столица не дремала. С тех пор как прибыл новый хан Едигер, город деятельно готовился к длительной обороне. Из окрестных аулов в Казань завезли запасы ячменя и проса, спешно укрепляли крепостные и посадские стены. Пушек не хватало, но их ставили на самых лучших местах, где они могли нанести наибольший урон противнику. Решили в обороне использовать излюбленную тактику казанцев: тревожить тылы врага молниеносными бросками маневренной конницы. Для этой цели в пятнадцати верстах от столицы, на Высокой Горе, выстроили укреплённую крепость с засеками.

Крепость, по задумке казанских военачальников, должна была стать укрытием для конницы. Командовать летучими отрядами поставили Япанчу-бека, мурзу Шунака и арского эмира Эйюба. Конница эта насчитывала двадцать тысяч всадников вместе с двумя тысячами степных джигитов, присланных на помощь беклярибеком Юсуфом. Около тридцати тысяч воинов оставались в пределах города и могли обеспечить защиту столицы во время осады.

Казанцы наполнились решимостью отстаивать свою независимость до конца или сложить голову на поле брани, потому грамоты московитов встретили с презрением и гневом. Хан Едигер отписал один ответ на все три послания, где поносил царя Ивана и предателя веры Шах-Али, хулил православие и выказывал полное презрение народа к пришедшим на их землю завоевателям.

Царь получил ответ казанского хана в день начала переправы войска через Волгу. Последнему мирному предложению было сказано решительное «нет»!

Прошло немало дней, прежде чем огромная сила переправилась на противоположный берег. Сам Иван IV высадился в устье реки Казанки. За три дня до этого Шах-Али с касимовцами занял Гостиный остров, и под его началом теперь переправлялись осадные сооружения и артиллерия. Считавшие ратников и пушки разрядные дьяки докладывали государю, что войско, пришедшее под стены ханской столицы, состоит из ста пятидесяти тысяч человек и ста пятидесяти орудий. Полки стали устраиваться на месте, размещать пушки, туры и башни[159].

Перед закатом к царю привели перебежчика из Казани, им был мурза Камай-Хусейн. Иван IV принял его в походном шатре. Мурза показался царю не старым человеком, но лицо его выглядело испуганнным и оттого сморщенным, как печёное яблоко. Мурза поминутно озирался, боясь получить стрелу в спину, но, едва завидел русского государя, упал на колени и проворно облобызал пыльные царские сапоги. Иван Васильевич взглянул на перебежчика со снисхождением, ласково спросил:

– Отчего покинул город, мурза, и много ли жителей хотят оставить Казань и прийти на поклон ко мне?

Камай-Хусейн отвечал поспешно, он торопился и сглатывал слова, словно опасался, что всё, что он знает, кто-то другой сообщит раньше его:

– Нас набралось две сотни человек, тех, кто не согласился с этими безумцами, не желающими сдать Казань. О повелитель! Они не ведают, что творят! Если б они видели твою несметную силу?! Сегодня мы попытались открыть ворота и выйти из города, но удалось это сделать только мне с моими нукерами, остальных перебили казанцы, стоящие на стенах города. А в самой столице, мой господин, около тридцати тысяч воинов. Им и жителям города приказано держать оборону в Казани, а конница Япанчи-бека и его сподвижников находится на Высокой Горе, им велено нападать на ваши войска с тыла и не пускать на Арское поле.

– Кто же руководит обороной города? – спросил перебежчика царь.

– Хан Едигер вместе с сеидом Кул-Шарифом, а ещё эмиры Чапкун Отучев, Зайнаш Ногайский, беки Ислам, Кибяк и Дервиш.

Глаза молодого царя полыхнули огнём, таким, что даже мурза попятился назад. А Иван IV испытывал досаду необычайную, почти все его сегодняшние противники когда-то служили ему верою и правдою. Знать бы раньше, уничтожил бы всё их змеиное, лживое племя. Повернувшись к дьякам, царь приказал выделить мурзе Камаю отдельный шатёр и повелел ему присутствовать на всех заседаниях до самого взятия столицы. Молодой государь уже не слышал благодарностей перебежчика, все его помыслы устремились к огромному городу, притихшему в ожидании первого штурма. Но штурму этому суждено было состояться не скоро.