Молодой крымский хан Даулет на бахчисарайском троне восседал уже год. Беспокоили повелителя вести, которые пришли от ногайского беклярибека Юсуфа. Опять московиты поднимались на Казанское ханство, копили великую силу, грозившую выплеснуться на берега Итиля. Хан Даулет слал гонцов к могущественному покровителю султану Сулейману, но взгляды османского правителя обращались сейчас к берегам Омана, к крупнейшей крепости португальцев – Маскату. Только вот на молящие просьбы своего любимца султан не мог не ответить, он отписал хану Гирею, что в ближайшее же время отправит в Бахчисарай отряд янычар с пушками, а как только прибудут янычары, приказывает своему вассалу идти на Русь. Обещанный отряд задержался и прибыл через месяц, но молодому повелителю долгое ожидание оказалось на руку. Даулет-Гирей, как когда-то его дядя Сагиб, рассчитывал, что к приходу крымцев на Русь царские войска будут далеко, на пути к Казани, а он со своими воинами сможет безнаказанно пройти до самой Москвы, взять и разграбить её.

В поход собирались не торопясь, основательно. Под стенами Бахчисарая стояли вьючные верблюды, ржали табуны лошадей, даже до дворца доносились воинственные крики янычар, мечущих кривые ятаганы в стволы одиноких чинар. Янычары вызывали на состязание крымцев, кичились своей сноровкой, но и крымцы от них не отставали. Целыми днями под стенами города слышался звон сабель, свист стрел, топот копыт и оживлённый гвалт нескольких тысяч людей. Для хана Даулета этот поход был важен. То было его первое большое, по-настоящему самостоятельное выступление, и молодой Гирей жаждал успеха и воинской славы. Далёкая Казань оставалась в думах позади честолюбивых помыслов, она была лишь предлогом для грозного нашествия на Москву.

В последний вечер перед походом крымский хан затеял пир. Бахчисарайский дворец, все его многочисленные постройки, начиная от дворца, величественных мавзолеев, мечетей с минаретами и заканчивая пышными садами, особо расцветшими при бывшем хане Сагибе, – всё сверкало, переливалось, освещённое множеством огней, взмывающих в небо. Многочисленные гости дивились великолепию и размаху торжества. Здесь были все военачальники, готовящиеся отправиться в поход, а среди почётных гостей выделялся огромный турок Касим-ага – начальник янычар.

Хан Даулет навстречу турку вышел сам, принял его в распростёртые объятья:

– Добро пожаловать, прославленный воин, оставьте на время свои заботы за дверьми дворца и вкусите зрелищ, бодрящих и веселящих душу!

Крымские нойоны преувеличенную заботу Гирея к гостю приметили сразу, сморщились недовольно, но повелитель повернулся и к ним, радушно зазвал огланов за собой:

– Переступите гостеприимный порог, отважные тысячники и темники, на эту ночь дарую красоты Бахчисарая вам!

Высокие резные двери дворца распахнулись как по волшебству, и повела восхищённых военачальников дорожка из благоуханных лепестков роз, выложенная на мозаичном полу. В Пиршественной зале, где с нетерпением ожидали гостей, уже призывно стучали барабаны, пели волшебные флейты, и струны кубызов звенели под искусными пальцами музыкантов. Пир длился всю ночь, и радостное возбуждение не покинуло военачальников наутро, когда крымские отряды тронулись в путь. Предстоящий поход казался развлечением, а будущие победы лёгкой добычей для бесстрашных слуг хана Даулета. Шёл месяц Джумада-сани 959 года хиджры[157]. Вскоре крымское войско подошло к Туле.

От Тулы до Коломны, где стояли основные войска урусов, было не более двух переходов, и Даулет-Гирей, обманутый в своих расчётах, допустил ошибку, уже когда-то совершённую его предшественником. Но покуда обе стороны не знали, что находятся в такой близости друг от друга, хан Даулет осадил Тулу.

Всю ночь, тревожа округу, звонили колокола в осаждённом городе. В крепости почти не осталось ратников, все, по приказу царя, ушли в Коломну. Тульский наместник князь Тёмкин вооружал оставшихся в городе мужиков, стариков и даже безусых юнцов. Защищать свой город пришли и женщины с детьми, беспрестанно в котлах варили смолу, кипятили воду. А крымцы и турки, казалось, располагались здесь надолго, они разожгли костры, раскинули яркие походные шатры. На окраинах стана слышался рёв забиваемых животных, кто-то, веселясь, бил в барабан, где-то пели удалые песни.

Поглядывая на войска, скопившиеся под стенами, князь Тёмкин со злостью сплюнул:

– С божьей помощью разбили наши отцы одну Орду, не сегодня-завтра идём воевать другую татарскую силу, а тут на наши головы ещё одна напасть!

Со стен хорошо проглядывался весь большой лагерь противника и зелёный шатёр крымского господина с гордо реявшими на ветру бунчуками.

– Пальнуть бы из пушки! – погрозил в сторону ханского шатра старый седой воин. – Осталось бы от крымца мокрое место.

– Осталось бы, – с недовольством огрызнулся наместник, – да только все мои пушкари ушли в Коломну!

Князь серчал оттого, что услал он к царю, как было велено, лучших воинов, весь тульский гарнизон, с кем же теперь оборонять город, как защитить жёнок и детей, глядевших на него с надеждой, как на бога? А ведь он не Господь, и держать долгую осаду с мужиками-землепашцами не сумеет. А значит, поляжет Тула в руинах и развалинах и вечным укором будет его неприкаянной душе. Тёмкин встрепенулся, стряхнул с себя тяжкие думы. Почто хоронить город раньше времени? Встали татары под Тулой, так ведь ещё не взяли её стен, а пожелают взять, милости просим, тульский воевода припас им гостинцев и даров достойных – вон кипит в котлах смола, испробуют басурмане ада ещё при жизни!

Даулет-Гирею не спалось, он выбрался из шатра, прошёл вперёд, минуя неподвижно застывший караул. Ноздри молодого хана раздувались, вдыхая горький дым многочисленных костров, Даулет жаждал этой битвы, как желанной женщины. Он долго всматривался в крепостные стены, ров, наполненный стоячей, покрытой зелёной тиной водой. Пришедший со стороны крепости ветерок принёс затхлый запах, и хан подумал о завтрашнем штурме, как смогут его воины преодолеть водное препятствие. Он повернулся и сразу нашёл взглядом темника, готового выслушать приказания повелителя.

– Хасан-бей, – обратился к оглану Даулет-Гирей, – следует заранее подготовить побольше осадных лестниц и мостков для перекидывания через ров.

– Не беспокойтесь, повелитель, ваши воины уже собирают лестницы, а янычары устанавливают пушки на исходные позиции. С рассветом мы будем готовы, хан.

Гирей вскинул голову, снова всмотрелся в тёмные стены. По высившимся укреплениям плясали слабые блики костров, словно предчувствовали эти старые стены будущий всепожирающий огонь. Хан улыбался, казалось, он предвидел великую свою победу. Темник подобрался ближе, и Гирей, найдя в нём благодарного слушателя, громко произнёс:

– Мы потопим этот город в крови, возьмём богатую добычу и сожжём всё дотла. Царь урусов надолго запомнит, как покушаться на мусульманские ханства! А впереди нас ждёт Москва, и она отведает силу нашего гнева!

Военачальник склонил голову в походном шлеме:

– Да будет так, повелитель.

Наутро тревожно дремавший город разбудили залпы турецких пушек. Раскалённые ядра врезались в крепостные стены и деревянные постройки Тулы. Одно из ядер разнесло на куски церквушку, тяжёлый колокол с жалобным звоном рухнул на горящие обломки. Пушечный обстрел прекратился внезапно, как и начался, и на город хлынула лавина воинов. Передовые сотни несли широкие мостки и длинные осадные лестницы с железными крюками на концах, им предстояло не только пробить путь на стены, но и первыми ворваться в город. А первым всегда лучшая добыча и большая слава! В этой спешке за недостигнутым, ускользающим из рук, они бежали к городу, не обращая внимания на пищальную пальбу, открытую защитниками крепости. Копья падали на головы воинов, стрелы впивались в перекладины лестниц, звенели у самого уха. Кто-то так и не добежал до рва, упал, сражённый вестницей смерти, но другой вставал на его место, и движение лестницы не прерывалось ни на миг. Передовые десятки уже перебросили мостки через ров, и лестницы взвились разом, цепляясь железными крюками за стены. Воины не теряли драгоценного времени, споро поднимались вверх, обнажив смертоносное остриё сабель. Казалось, ещё мгновение – и лавина перекинется на стены Тулы, ворвётся внутрь крепости. Но вот полетела вниз лестница, и висевшие на ней крымцы с криками попадали в ров. В другом месте на головы нападавших полилась кипящая смола, смельчаки с третьей лестницы испробовали кипятка. Самые отважные, лучшие воины хана гибли на его глазах.

Атака не удалась, крымцы отхлынули назад. Ров заполнился стонущими и кричащими от боли воинами. Повелитель видел их, пытающихся выползти из зловонной воды, но не мог помочь. Хан Даулет заскрипел зубами от ярости, отдал приказ выстроить тысячи и кинулся на горячем аргамаке перед их рядами, слова повелителя раскалённой лавой полились на головы воинов:

– Правоверные! Воины! Разве неведомо вам, что все народы ислама – один народ, а губители Казани – наши враги! Мы должны быть беспощадны к ним. Достаньте же из своих ножен мечи бесстрашия, убивайте своих врагов! О Аллах, дай нам победу над неверными!

И снова покатились волны сотен ног на крепкие стены Тулы, но атаки захлёбывались одна за другой, и тогда вступали в ход турецкие пушки. Истекала в крови и сгорала в пожарищах упрямая Тула, но не сдавала своих позиций и раз за разом отбивала свирепые нападения воинов Даулета. Город штурмовали два дня, на третий, весь взмыленный, прискакал доносчик. Русский царь, узнав об осаде Тулы, двинул на крымского хана грозную силу – половину своих полков. Московиты спешили, они сокращали свои переходы и были полны сил и желания изгнать нежданного врага. Войско хана Даулета, потрёпанное и обескровленное в тяжёлых атаках, могло не выдержать предстоящего сражения. Раздосадованный хан отдал приказ снять осаду и отойти к границе.

Выступление Даулет-Гирея лишь на несколько дней задержало русские войска. Как только крымцев изгнали, полки двинулись в путь на Казань. Царь не стал слушать осторожных бояр, которые высказывали опасения, что хан Даулет может вернуться к беззащитной Москве. Против возражений и страхов, высказанных князьями, Иван IV привёл на совет пленных крымцев. Пленные утверждали, что хан Даулет не будет открывать военных действий в этом месяце.

– Настал месяц Раджаб, – суеверно твердили крымцы. – В месяц Раджаб нельзя воевать. Всевышний заставляет воздерживаться в этом месяце от походов и военных действий.

– Вот видите, – весело подытожил их показания довольный молодой царь, – ныне даже Аллах на нашей стороне!