Весна внесла дух обновления в московские дела: государь Иван IV принялся готовиться к войне с Казанью. То, что не удалось захватить ханство путём дипломатии, молодого царя не беспокоило. Во снах и видениях царских метались кони и люди, взлетали и опадали крепостные стены – он брал непокорную Казань раз за разом и выходил победителем из кровавой битвы.

– Что мне хитроумные дьяки из Посольского Приказа? От их слов не падёт твердыня. Добрая битва – вот что надобно басурманам. Секирой рубить казанцев и пушками брать, теми большими, что отлили нынче на Пушечном дворе. Разнести их высокие стены в щепки, чтобы не укрыться, не спрятаться, – так шептал Иван IV, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

Он вглядывался в спешившего по подтаявшему снежку Алексея Адашева, знал, тот идёт к нему с докладом. Царь задумал: «Если Адашев принесёт добрые вести, быть победе над Казанью!»

Стукнула дверь, впуская слугу. Он поклонился низко, так что виден стал прямой пробор на русых кудрях:

– Великий государь, просится на приём к вам хранитель печати для скорых и тайных дел Адашев.

Иван Васильевич невольно улыбнулся, он сам даровал Алексею Фёдоровичу это звание, и последнему оно, похоже, нравилось. Как только Адашев переступил порог, царь оборотил к нему орлиный профиль:

– Ну, не тяни.

Советник расцвёл в улыбке:

– Удалось, государь! Нашёл умнейшего человека Шмидта. Послушаешь его, так взять казанскую крепость всё равно, что муху прихлопнуть.

– Ну-ну, так уж и муху. – Иван IV, скрывая свою радость, от того что сбывалось задуманное, строго взглянул на Адашева. – Казань брать – не семечки лузгать. Ещё вчера они кланялись нам в ножки, молили снять заставы, брали с наших рук любого правителя, а ныне?!

Государь посуровел, вспомнил последние донесения князя Микулинского:

– Ныне страха в них нет. Осмеливаются татары нападать на наших сторожей, на горных людей и даже на Ивангород. Крепость остаётся без обозов по вине тех же дерзких казанцев, что эти обозы захватывают и перегоняют к себе в город. А над всем этим стоит изменник Едигер!

Царь теперь чуть не бесновался, метался по горнице. В гнев он входил быстро, но и останавливать себя умел, вот и сейчас замер внезапно, успокаиваясь, положил ладонь на лоб.

– А немца своего приведи, хочу взглянуть, каков твой улов, Алёшка.

Адашев поклонился и выскользнул за дверь. А государь улыбнулся едва приметно, подумал: «Советник-то мой добрую весть принёс, знать, будет Казань моею!»

Немца Шмидта Адашев привёл к вечеру. Государь заперся с иноземцем в палатах и провёл за беседой долгие часы. Разговором он остался доволен и повелел Адашеву выдать Шмидту денег и направить немца в ганзейские земли за учёными людьми, которые смыслили в добыче и выделке металла, а также за мастерами пушечных дел. К началу лета немец прислал письмо. Он уведомлял государя, что набрал сто двадцать человек, и вскоре все они прибудут к московскому двору. Но за вестью хорошей прибыла и худая: ливонские рыцари, извечные враги Руси, посадили Шмидта в тюрьму, а людей, которых собрал немец, задержали в Любеке. Гневу царя не было предела, и порешил он отомстить ливонцам, как только управится с татарами. Но всё же Бог услышал горячие молитвы московского государя, в Москву окольными путями добрался десяток нанятых умельцев, а среди них оказался аглицкий мастер пороховых мин Бутлер.

Молодой царь теперь дни и ночи проводил с воеводами, решал важнейшие вопросы подготовки к походу. Главным было укрепить русский форпост – крепость на Свияге.

– Следует послать в Ивангород побольше пушек и пищалей. Пусть возьмёт это дело под свою руку брат царицы, воевода Захарьин-Юрьев, – приказал царь на военном совете.

Воеводы согласно кивнули головами. Наступившее лето позволяло отправлять в Ивангород насады с воинами, пушками и продовольствием. Принялись решать, с каких городов взять дань хлебом, чьи воины поедут в Ивангород первыми. Царь, сидевший в раздумье, вдруг прервал речи князей и спросил:

– Что там слышно о Шах-Али?

Ответил Адашев, более других осведомлённый о делах Ивангорода:

– Князь Микулинский, великий государь, отписывал, что Шах-Али за неимением дел впал в тягостные думы. Пишет, что часто посещает он берег реки, глядит в сторону Казани и мрачностью заражает своих касимовцев.

– Вот и отпиши с князем Захарьиным-Юрьевым, пускай хан со своими воинами ступает проживать на Мещеру, и там повелеваю ему собрать войско. Ещё отпиши, что после удачного похода дарую ему в жёны бывшую казанскую царицу Сююмбику.

Адашев поднял голову, и усмешка промелькнула на его губах:

– Не больно-то люба ему будет такая награда. Царица – женщина гордая и сильная, а хан таких избегает.

Царь засмеялся, пристукнул посохом о ступеньки трона:

– Вот за то, что не люба, и дарую. Шах-Али нашей восточной красавице ещё более ненавистен. Сцепи их, аки кошку с собакой, пускай дерутся!

Молодой государь развеселился, долго проносился его хохот по царским палатам, несмело вторили ему воеводы. Адашев, ощерясь в белозубой улыбке, думал иное: «Много ещё в Иване Васильевиче дикости, как ни бьётся над ним духовник Сильвестр, как ни гладит белой ручкой царица Анастасия, ан лезет наверх всё низменное, что с детства боярами-обидчиками было вбито…»

Весь первый летний месяц царские воеводы готовили основные полки. За долгими спорами решили начать поход к середине лета. Заикнулся было Шах-Али о более позднем сроке, но его и слушать не стали, зимние походы на Казань ещё ни разу не принесли удачи Ивану IV. Тут же порешили, какими путями идти войскам. Царь должен был вести основные полки через Коломну на Муром, а оттуда на Саканское городище через Дикое Поле и к крепости Ивангород. Второе войско с пушками и запасами провианта мыслили отправить на судах по рекам. Пути начертали, сроки обговорили, и судьба Казанского ханства была решена.

Весть о подготовке московитов к большому походу на Казань дошла до всех ближайших соседей и союзников ханства. Всполошились Крым и Хаджитархан. А в Ногайских степях тем временем царила междоусобица. Беклярибек Юсуф желал собрать всех степняков и бросить их на Русь, но его брат мурзабек Исмаил противился. На стороне Исмаила оказалось немало ногайских мурзабеков, они не желали воевать с русским царём и нашли в сложившейся ситуации свою выгоду. Писали мурзабеки в Москву к царю Ивану IV: «Казань пусть будет твоя, делай с ней, что пожелаешь, мы тебе в том помехи чинить не будем, только пришли нам в подарок доброго качества доспехов, а ещё шубы разные и хорошего сукна…»

Москва послала просимые подарки. А ногайские мурзабеки, похваляясь меж собой богатыми дарами, не думали о том, что в одночасье продали своих братьев, тех, кто когда-то вместе с ними составлял великую державу, могущественную «тэхет иле» – Золотую Орду. Измельчали души потомков грозных кочевников, не за новые земли, не за власть, а за шубы и сукно продавали они нынче своих единоверцев[156].