Луис вытащил из коробки голубые латексные перчатки и натянул их на руки.

– Сраный интерн, – повторил он.

– Нытик, – бросила Шарлин.

– Я этого не отрицаю.

– Не отрицаешь? Да тебе нравится.

– Точно. – Он показал пальцем. – Динер, скальпели, пожалуйста.

На металлический поднос со звоном упали хирургические инструменты.

– Когда ноешь, повышается кровяное давление, Акоцелла. И возникает бессонница. Как врач говорю, тебе нужно развлекаться иначе.

– Я не согласен. Вот любишь ты, скажем, икру, фуа-гра, Шато Латур… кайфуешь от них от одного до трех раз в год. Идеальный стейк, кубинская ручная роспись на женском бедре, даже секс – все это случается слишком редко. Секрет максимально полноценной жизни заключается в том, чтобы находить удовольствие в чем-то каждый день. Что бы это могло быть, динер?

– Твои увлекательные семинары? – Тон Шарлин был сухим.

– Хороший ответ! Но вот ответ еще лучше. Каждый день происходят сотни вещей, которые портят нам настроение. Таким образом, если хотим получить от жизни все, мы должны научиться использовать эти моменты в своих интересах. Получать удовольствие от того, что тебе не нравится!

– А что тебе сейчас не нравится?

– Интерн, сраный интерн!

Луис и Шарлин готовили прозекторскую № 1 для вскрытия Джона Доу. Это была квадратная комната, в которой стояли шесть столов для вскрытия, а по краям – рабочие места. Все из нержавеющей стали, тускло освещенные фиолетовыми флуоресцентными лампами. Шарлин взяла распылитель и полила первый стол – осторожно, чтобы не разбрызгать. Жидкость слили в специальный резервуар, который подсоединили по трубке к раковине для биологических отходов. Луис закончил калибровку весов для органов и начал освобождать место в сушильном шкафу, где сушились кусочки одежды, найденные в ходе расследования убийств, для последующей экспертизы.

Превращая гнев в шутливые выпады в адрес детектива Уокера и прочих расистских свиней, он немного расслабился. Шарлин способствовала катарсису, перехватывая дротики гнева и бросая их обратно. Они оба играли заранее известные роли, но Луис ни за что на свете не отказался бы от этого. Как гласила вывеска над дверью его кабинета, это была жизнь, и она кипела там, где ей быть не полагалось.

Луис с нежностью взглянул на Шарлин. Два года назад, когда она только поступила на работу, он сразу понял, что она не такая, как все. Подумал, что она немного похожа на шлюху. Шарлин Рутковски, чуть развязная уроженка Бронкса, с пышными светлыми волосами в стиле кантри-вестерн, была так же неуместна в морге, как труп в Grand Ole Opry[1], – и, похоже, тащилась от этого несоответствия. Вне комнат для вскрытия она носила платья с игривыми вырезами, которые открывали ложбинку между грудей и бедра. В лабораториях требовалась униформа, но на волшебнице Шарлин бесформенные зеленые костюмы не казались бесформенными.

Частью их рутины были задорные перепалки с непристойностями (запрещенные на большинстве рабочих мест, но довольно распространенные на работах, связанных с мертвецами). Луис притворно-серьезно называл Шарлин динером – работником морга, ответственным за уборку и подготовку трупов, работу с инструментами и оказание помощи с ведением учета. Шарлин с удовольствием повторяла это слово на французский манер: ди-нэ́-х. Несмотря на все их подколки, Луис не выходил за грань; у него не хватило духу сказать, что это слово на самом деле немецкое и означает «служанка».

– Не будь так строг к интернам. Мы когда-то были на их месте, – сказала Шарлин.

– У нас интернатура включала обучение контролю юношеского энтузиазма. И с тех пор мы оба прошли долгий путь.

– Правда? Давай посмотрим какой. – Шарлин постучала по подбородку пальцем в латексной перчатке. – Я стала менее счастливой, меня меньше уважают, и мне платят меньше денег. Я стала чаще обслуживать столики. Мама часто говорила, что если я буду трахаться с парнями в правильных позах, то и сама окажусь в хорошем положении. Слова моей мамы, госпожи Мэй Рутковски!

– Не сработало, да?

– Ну, оглянись вокруг. Я просрала свой путь до самого дна.

– Оскорбление для моей лаборатории.

– Ах да, твоя лаборатория. В пятницу вечером. Чувствую себя принцессой.

– Налейте мне формалина, пожалуйста, ваше высочество. И, пожалуй, приготовьте ножницы. Нам нужно найти четыре пули.

– Вот о чем я говорю. Дай мне это, достань то. Мужчины всегда хотят быть сверху.

Даже для морга это было слишком, и Луис ограничился уклончивым мычанием. Ему нравилось, как Шарлин дуется. Как-то она заявила, что всякий раз, когда она побеждает в пикировке, Луис переходит на мычание. Теперь он издавал этот звук как можно чаще. Он усмехнулся, достал из кармана телефон, чтобы проверить время и уведомления. Попытался разблокировать его с помощью отпечатка пальца. Выругался. Клятый латекс.

– Акоцелла, хватит уже. Обратись к врачу, ты же зависимый.

Еще и аккумулятор сел. Луис подошел к столику, где хранилась запасная зарядка, подключил телефон и отключил звук.

– Зависимый, – повторил он. – Ты мне напомнила кое о чем.

Он опустился на колени, выдвинул ящик со всяким хламом и порылся в нем.

– Я хочу сказать, что у нас с тобой, когда мы были интернами, не хватило бы духу. Речь идет о жизни человека. – Он еще энергичнее стал рыться в ящике. – Эти уколы… сама увидишь. Это же почти смертельный риск. В яремную вену, подмышечную, бедренную, может быть, в почку. Но – как там говорится? Не говори «гоп»…

– …пока не перепрыгнешь, – закончила Шарлин. – Тебя прямо клинит на этом пока.

Луис нашел мятую пачку Marlboro, которую искал, и представил себе кровь и дыры в костюме Джона Доу. Много крови, но не очень. По крайней мере, для четырех пуль.

Пачка сигарет ощущалась тяжелее наковальни. Неужели все это зря, эта вечная борьба врачей со смертью? А бессмысленнее всего – эта мысленная дихотомия между «много крови» и «очень много крови».

– Меня бесит твой телефон, но лучше он, чем сигареты, – сказала Шарлин. – Знай Джей Ти, что ты тут куришь, он уволил бы тебя моментально.

– Просто… Ты бы видела костюм этого человека, Шарлин. Как что-то из гардероба Джея Ти. И волосы. Приличная стрижка и прическа. И запонки! Он не простой человек. Был кем-то важным не так давно.

– И заслуживает лучшего отношения, чем прочие, да? А оплакивал бы ты его, как Дева Мария, будь это какой-нибудь нищий в поношенных трениках?

– Не оскорбляй меня.

– Знаешь, как я, скромный работник, воспринимаю дорогой костюм, сшитый на заказ? Как напоминание о преступлениях среди белых воротничков. Вот, мол, богатый человек, вероятно, член какого-нибудь совета директоров, обманул работягу, и его поймали. Хватит, Луис. Ты рассказывал, как ползал по грязи в Мексике, не имея за душой ни цента. Мы с сестрами вообще собирали в парке использованные иголки, чтобы утыкать наших кукол. Вот что такое несправедливость. Ты жалеешь не тех.

– Если мы правы и этот парень был какой-то шишкой, почему никто не знает его имени?

Шарлин перестала рыться в бланках свидетельств о смерти:

– В Архангела Михаила не разобрались?

– Имя Джон, – подтвердил Луис, – фамилия Доу.

Шарлин скрестила руки на груди.

– А знаешь, кто еще носит модные костюмы?

– Кто?

– Мертвец, любой мертвец. В гробу.

Луис вытащил сигарету, зажал ее в губах – пока только зажал – и стал искать, чем зажечь. Достал пыльный коробок спичек. Попытался чиркнуть одной. Она разломилась надвое. Попытался чиркнуть другой. Отломилась головка. От третьей остался след на поверхности коробка, но спичка так и не загорелась.

– Черт, – пробормотал он.

Какая-то тень заслонила свет лампы над головой. Шарлин придвинулась к нему. Она уже сняла перчатки и протянула руки, сложенные чашечкой. Это была другая Шарлин Рутковски: лишенная самолюбия и готовая извиниться, если почувствовала, что ляпнула лишнего. Луис отложил спичечный коробок. Шарлин взяла спичку и с большой осторожностью прижала головку к коробку. Она зажглась. Шарлин прикрыла пламя и поднесла его к сигарете.

Луис сделал отчаянную затяжку. От никотина у него закружилась голова, и на мгновение Шарлин разделилась на два-три силуэта. Ему это не понравилось: Шарлин – и только Шарлин – заслуживала того, чтобы сосредоточить на ней взгляд. Он кряхтя встал и с чувством вины окунул сигарету во вчерашний кофе.

– Будь моя аптечка не таким дерьмом… – тихо сказал он.

– Акоцелла, – перебила его Шарлин. Луис вздохнул.

– Или оставайся я врачом. Настоящим врачом.

– Луис.

Голос был нежным, словно прикосновение к щеке. Луис смотрел на нее сквозь дым, который, казалось, повторял очертания грудной клетки, что вот-вот будет вскрыта. Изменился не только тон Шарлин. Изменилась поза, страстная и решительная, все углы были сглажены. Из-за пыхтения воздуховодов и жужжания холодильных камер в морге никогда не было тихо. Но сейчас воцарилась почти полная тишина.

Оба нарушили магию момента, переключив глаза и руки на другие дела.

– Так что? Когда прибудет коп? – быстро спросила Шарлин.

Луис посмотрел на несуществующие часы: теперь эту функцию выполнял его телефон.

– С минуты на минуту, – сказал он.

Шарлин бесцеремонно провела тыльной стороной ладони под носом, нарочито пытаясь вызвать у него отторжение. Ее глаза покраснели, придавая обычной густой туши адский блеск.

– Мне нужно в туалет, – пробормотала она.

Луис кивнул и с подростковой неловкостью наблюдал, как его подруга выходит из лаборатории. Она стала только симпатичнее в его глазах. И понятия не имела, что только что сделала ему подарок. Поняв, что вызывает у Шарлин влечение, он стал полон энергии. Почувствовал себя достойным слова «ЖИЗНЬ» с таблички. И в то же время Луис испытал прилив нежности к Розе. Ему не терпелось забраться к ней в постель и рассказать обо всех подробностях этого долгого дня.

Он подивился, что даже хитросплетения внутренних систем организма не могут сравниться с тонкой настройкой эмоций, с теми мелочами, что делают жизнь такой непредсказуемой. Луис уставился на сигарету в кофе, которая разваливалась на части. Так случится и с его жизнью, если он свернет не туда. Если примет неверное решение здесь, в этой лаборатории. Лучше, наверное, начать с Джона Доу: мертвецы проблем не доставляют. Они ничего не хотят, не испытывают ни вожделения, ни голода, и, честно говоря, Луису не терпелось познакомиться с ними поближе.