За два часа до того, как Дженнифер Анжелис Паган, охваченная ужасом из-за смыкающихся на ее бедре пальцев лейтенанта-коммандера Уильяма Коппенборга, прислушалась к гробовой тишине на палубе, матрос-новобранец Мэтью Сирс, кок по специальности, отлынивал от работы. По расписанию, Мэтт с 14:00 должен был готовить суп и чили в самой большой из шести кухонь «Большой мамочки» на второй палубе. Выдавать еду начинали в 6:00 и заканчивали в полночь. Сейчас на часах было 14:25, и Мэтта ждали серьезные неприятности. Его начальник, уорент-офицер Лэнс Фидерлинг, кричал так, что с ним не мог сравниться ни один шеф-повар ни одного ресторана из реалити-шоу.

Это было третье опоздание. Пять недель назад двое мудаков-помощников издевались над Мэттом. Он в слезах позвонил мамочке, а помощники подслушали его разговор. Они сидели у него на груди, пока Мэтт не опоздал на пять минут, провоцируя маменькиного сынка дать сдачи, что он делать отказался. Сегодня утром они повторили трюк, просидев у него на груди пятнадцать минут. Мэтт ничего не мог с этим поделать. Он ждал, когда им наскучит, и уходил прочь, смиренно ожидая разноса от Лэнса Фидерлинга, который вот-вот будет брызгать слюнями прямо ему в лицо.

Мэтт Сирс бежал, но, встретив офицеров, переходил на шаг, а затем снова на бег. Перед глазами все плыло, как у пьяного. Он потерял равновесие, и его шатнуло к левому борту. Он ударился плечом о люк. Мэтту показалось, что он чувствует подкатывающий к горлу комок. То что нужно. Мамочка наверняка сказала бы: «Иди в постель, милый». А отец, бывший контр-адмирал, сказал бы: «Салага, не явиться на борт можно, только будучи при смерти, и то по предварительному разрешению».

Неужели грипп? Мэтт вспомнил вспышку гриппа на третьем месяце службы; тогда врачи привили пять тысяч моряков за три дня. Симптомы и правда были похожи: голова и грудь тяжелые, как кирпичи, горло покрылось неприятным налетом, да еще озноб, несмотря на жару в помещении. Мамочка сказала бы, что это психосоматика. Мэтт был нервным парнем, и весь экипаж был на взводе после вчерашних шторма, болтанки и аж трех тревог «человек за бортом». Плюс окончание рейса не за горами.

Возможно, это была реакция на то, что Мэтт только что увидел возле лебедочной комнаты: несколько мужиков утихомиривали голого психа. Такое случалось довольно часто, хоть и не афишировалось. Мэтт слышал о тех, кто сходит с ума на службе. Закидывает все вокруг дерьмом, лупит бомбы гаечными ключами. Может, даже бросает в воду сигнальные маячки.

Выбрав момент, он прижался к стене и пополз вдоль нее мимо дерущихся. Голый мужик, лежащий внизу, дернулся, несколько матросов повалились на землю, и Мэтт почувствовал, как чьи-то на удивление холодные пальцы нашарили его руку. Хотел отстраниться, но ногти мужчины впились в тыльную сторону ладони. Мэтт отшатнулся и заскользил подошвами по полу, размазывая кровь.

Ему надо было пройти дальше, и он шел, пока не оказался около лестницы, где свет был поярче. Там Мэтт осмотрел свою руку: три царапины, кровь. Его охватила жалость к себе. Царапины болели, его начинало подташнивать, и Мэтт хотел домой. Маменькин сынок, чего еще ждать. Чтобы остановить кровь, он зажимал царапины второй рукой, пока не понадобилось ухватиться за перила. И это была даже не самая тяжелая травма за месяц. Авианосец – настоящий рассадник травм, это точно.

Фидерлинг орал так, что впору было записывать в книгу – жалобную или рекордов, на усмотрение. Но к тому времени, когда он разорался по-настоящему, Мэтт уже не мог обращать на него внимание. Он чувствовал себя все хуже и хуже, просто ужасно. Маслянистый пот ручьями стекал по его лицу, смешиваясь с брызгами слюны Фидерлинга. Горло горело так сильно, что Мэтт живо видел, как оно багровеет. Кишечник сводило судорогой, но позывов в прямой кишке не было. Что бы там ни гноилось, оно оставалось внутри.

Мэтт, пошатываясь, побрел к буфету. Флуоресцентные лампы отражались от банок со свининой, фасолью и подливкой. «Сосредоточься на работе», – сказал он себе. Накормить весь экипаж «Олимпии» было титанической задачей, армия Фидерлинга состояла из ста поваров и двухсот человек технического персонала. Они обслуживали пятнадцать тысяч человек в день. Один Мэтт мог подать суп и чили нескольким сотням еще до того, как толпы голодных моряков наводняли камбуз.

Он случайно наткнулся на автомат с латексными перчатками. Да, лучше перестраховаться. Два щелчка по рукам придали ему сил, как пощечины. Ему не нужна мамочка. Он справится. Мэтт несколько раз моргнул, сбивая корку с век.

Вот и рабочее пространство. Длинная линия-конвейер из профилированной стали. Защитные экраны недавно протерты. Мэтт опоздал, так что суп уже был разлит по контейнерам, а те стояли в чанах, разогретых до шестидесяти градусов. Он доковылял до стойки. Подменивший его работник смотрел сердито.

Когда внезапно гнев сменился озабоченностью, Мэтт подумал, что, должно быть, действительно выглядит скверно. Он отвернулся и стал изучать супы. Чаны расплывались в глазах: томатный суп, куриный с рисом… Постепенно Мэтт осознал, что его ждет матрос. Потянулся за половником, но тот с грохотом откатился. Проклятые латексные перчатки, в них ничего не почувствуешь. Он снова потянулся за половником и… смог его поднять. Пришло нечто вроде облегчения.

Но подать суп не вышло. Половник грохнулся в тарелку матроса, расплескав все вокруг. Матрос кричал, ругался и крыл Мэтта на чем свет стоит, но тот его не слушал. Слух притупился, как будто Мэтт надел летные наушники. Другие ощущения тоже притупились. Он едва различал запах «жучиного сока» – ярко-красного сладковатого напитка ВМС, заменяющего «Кул-Эйд». Едва мог видеть в двух шагах от себя. Но тошнота почему-то не чувствовалась, и вообще недомогание сменилось онемением и покалыванием. Отлынивать, как посоветовала бы мамочка, Мэтт не станет.

Он еще покажет Фидерлингу. И отцу еще покажет. Мэтт попытался схватить половник онемевшими пальцами. И на этот раз понял, в чем проблема. Три пореза на тыльной стороне ладони все еще кровоточили. Если быть точным, латексная перчатка наполнилась кровью, как презерватив водой.

Мэтт медленно взялся за ручку половника. По мере сгибания пальцев блестящий шарик продолжал наполняться кровью. Мэтт был ошеломлен. Он задался вопросом, как долго продержится перчатка. Согнул безымянный палец, и латексная «опухоль» задрожала. Мэтт представил себе плачущую маму, которая говорит, что ему не следовало идти на флот. Представил себе отца, фыркающего в усы и заявляющего, что любую работу, которую стоит начать, стоит и закончить.

Мэтт обхватил половник большим пальцем. Латексный пузырь лопнул. Темная кровь брызнула в томатный суп и скрылась под поверхностью, как фрикаделька. Мэтт моргнул, почувствовав, как слипаются ресницы. Может, ему стоит выловить кровь половником? Но это потребует больших усилий, а он так устал…

– Маменькин сынок, проснись!

Мэтт поднял голову. Все вокруг было призрачно-белым, как будто на глазные яблоки попала молочная пенка. Тем не менее он узнал помощников, прижимающих его к полу.

– Маменькин сынок, ты собираешься подавать суп или как?

Поняв, что кровь все еще в супе, Мэтт не почувствовал ничего, кроме умиротворения. Первый помощник фыркнул, выхватил у Мэтта половник и зачерпнул себе большую порцию. Похоже, он не заметил темных, склизких бляшек, плавающих в томатном пюре. Мэтт прищурился. Последним, что он увидел за спинами помощников, была шеренга из тридцати или сорока матросов. По опыту он знал, что многие из них жаждут томатного супа, самого вкусного блюда, какое им доступно в этот дождливый, напряженный день.

На авианосце Мэтт Сирс тоже стал своего рода авианосцем, точнее, переносчиком. Он умер стоя, со сжатыми коленями, прижавшись лбом к защитному щитку. Последним, о чем он подумал, были прозрачные стаканчики с «жучиным соком» на подносах у остальных. Мэтту напиток казался густым и солоноватым. Ему захотелось его выпить и найти как можно больше запасов этого «сока», где бы их ни пришлось добывать. Раньше Мэтт думал, что на лодке достаточно съестного, но даже не догадывался, насколько прав.