С первыми лучами рассвета Энни Теллер пересекла бульвар Уилшир и вошла в парк Хэнкок. Где-то на задворках памяти была картинка этой местности. Но все оказалось иначе. Художественный музей Лос-Анджелеса рухнул, теперь там были только руины, все в граффити. На другой стороне улицы виднелись обломки Берлинской стены. Павильон японского искусства, кривой, снившийся Энни даже после смерти, сложился как веер. В самом парке совсем не было уродливого зелено-коричневого шарма Лос-Анджелеса, который она видела на многих фотографиях. Здесь была сплошная красная грязь и выжженная земля, деревья и растения заменяли кучи вечного пластикового мусора.
Металлические протезы вместо половины ног, по версии самой Энни, помогали двигаться вперед, когда пали другие представители ее мертвого поколения. Лезвия, теперь уже притупленные, были ввинчены в кости запястий. Уцелели только лоскуты одежды. Бо́льшая часть кожи была опалена огнем. Шрамы от обморожения, полученные зимой, превратили остальную часть тела в серое пятно. Каждый день от Энни отваливались куски. Парк Хэнкок стал неузнаваем, но стала неузнаваема и она.
Однако смоляные ямы Ла-Бреа до сих пор ждали ее здесь.
В мозгу кружились факты, приходящие непонятно откуда. Сырая нефть просачивалась из-под земли десятки тысяч лет. Найденные кости пролежали здесь минимум тридцать восемь тысяч лет. Ни один биологический вид, сколько бы сил он ни прикладывал к самоуничтожению, не мог этого изменить.
Мозг, проработавший так долго, пошел на износ. Энни чувствовала это, когда мысли, засевшие в голове на многие непостижимые годы, снова и снова возвращались к ней. Она была здесь, хотя и не помнила, зачем пришла. СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА – эти слова преследовали Энни так же, как остальные представители ее вида преследовали быстродвижущихся. Когда-то эти слова были написаны у нее на груди. Они исчезли, но это оказалось неважно. Энни много раз сбивалась с пути, но никогда – с цели.
Почему же тогда она до сих пор чувствует незавершенность путешествия?
Энни Теллер падала тысячи раз, и каждый раз СМОЛЯНЫЕ ЯМЫ ЛА-БРЕА заставляли ее подниматься. Она верила, что найдет здесь что-то, что поможет ей твердо встать на ноги. Эта идея пришла к ней просто и ненавязчиво. Как смола, липнувшая к коже.
Внутренний голос подсказал, что справа озеро Пит. Она двинулась к нему, но продвигалась медленнее обычного. Посмотрела вниз до сих пор функционирующим правым глазом и увидела, что металлические протезы вжимаются в горячий асфальт, проступающий сквозь траву. Пройдя по каменистому «полу», который когда-то был тротуаром, между остатками сетчатого забора Энни нашла проход, доковыляла до берега черного пруда, в котором бурлил метан.
В своем путешествии Энни видела много прекрасного, вот и сейчас замерла, несмотря на упорное стремление к цели. Бесконечные автострады, полные блестящих машин, похожих на гигантских мертвых кобр. Разрушенные мосты, похожие на убитых драконов, упали в водоемы, теперь прозрачные, как алмазы. Бизоны в таком невероятном количестве, что их стада выглядели тенями давно рухнувших небоскребов. Ничто не могло сравниться с этим.
Поверхность озера Пит была коричнево-желто-пурпурной, вода дрейфовала, образуя радужные узоры, похожие на дым, облака или смешивающиеся лужи крови, причем все это происходило на доисторической скорости. Повсюду были следы мертвых. Гирлянды из перьев, оставленные птицами, которых засосало под землю. Узоры из костей мелких млекопитающих, подобравшихся слишком близко. Скопления разнообразных черепов с широко раскрытыми челюстями, которые беззвучно пели.
Здоровым глазом Энни Теллер посмотрела на противоположную сторону ямы.
В золотых лучах стояла Тауна Мэйдью.
Энни быстро, хоть и фрагментами, начала вспоминать. Вспоминала, что в первые часы и дни все задавались вопросом «почему». Вот и ее единственно нужное «почему»: один человек нуждался в другом, чтобы жить было не так больно. Энни видела, как пускает стрелу из окна реабилитационного центра «Мэнсфилд у Шервуда», выбирая и определяя цель своей первой долгой прогулки. Теперь, спустя почти два года, когда она преодолела физические и душевные трудности, пережила восстановление, принятие должности старшего статистика, одиночество на работе, у Энни оставалась одна цель – Тауна.
Тауна Мэйдью стояла под бивнями самого крупного из трех пластиковых мамонтов. За пятнадцать лет под солнцем краска облупилась, но в остальном статуя выглядела так же, как на фотографиях. Тауна тоже не сильно изменилась. Она была все такой же высокой, все такой же притягательной, все такой же загорелой, все такой же лохматой. Возможно, она была здесь все это время, стояла, стояла, стояла, пока Энни шла, шла, шла.
Сердце Энни погибло много лет назад, уничтоженное ее собственными ребрами, обточенными ветром. Но, возможно, она путает орган «сердце» с понятием «сердце». Она почувствовала волнение – примерно такое же, как при взгляде на застрявшие автомобили, разрушенные мосты, дрейфующие континенты с бизонами. Ощущение значимости.
Энни видела Тауну Мэйдью во плоти только однажды, в Диснейленде. Перед ней была не иллюзия. Тауна была там. Стояла. Двигалась. Тауна подняла руки. Тауна пошла вперед.
Тауна вошла в яму.
Энни кое-что понимала в физике. Яма была глубиной метра три. Чем дальше, тем выше асфальт – и тем больше Тауну утянет на дно. Энни никогда не увидит ее рядом, никогда не прикоснется к ней, несмотря на тысячи километров и неисчислимые годы.
Так Энни Теллер тоже попала в яму.
Протезы цеплялись за асфальт – это было хуже зарослей Арканзаса или снежных заносов Колорадо. Чтобы пошевелить ногой, Энни приходилось отталкивать целое озеро гудрона. От ее усилий по блестящей поверхности пруда пошла рябь, словно радуга. Такая же рябь исходила от ног Тауны. Как она могла так двигаться, имея ноги из простой плоти? Энни хотелось прикоснуться к этим ногам, как другие представители ее вида хотели мяса и крови. Она поднажала. Горячая смола достигла колен и талии.
Когда Энни Теллер и Тауна Мэйдью прикоснулись друг к другу, асфальт был им по грудь. Они шли в обход самого глубокого места на озере Пит. Мазут, однако, залил лицо Энни, частично закрыв ее здоровый глаз. Тауна, похоже, тянулась к ней и вроде бы издавала какие-то звуки, которые Энни, лишившаяся обоих ушей, расслышать не могла.
Какой-то звук всплыл из глубин ее мозга – звук, издаваемый телефоном, когда приходит эсэмэска. Именно в сообщениях она впервые увидела фотографии Ла-Бреа – как правило, с задорными селфи Тауны. Да, точно. Похоже, Тауна жила через улицу или две. Это могло бы объяснить, почему она не пострадала. Возможно, она выполнила свою часть договоренности, которую они заключили по почте, и терпеливо ждала дома, в безопасности.
Если мир пойдет под откос, мы встретимся на берегах прекрасного Ла-Бреа!
Энни просунула руку сквозь черную жижу и нашла ладонь Тауны. Тауна Мэйдью была настоящей.
Энни почувствовала сомкнувшиеся на запястье пальцы, которым было плевать на лезвия. Рябь мешалась с рябью, радуга сменяла радугу. Взошло солнце, окрашивая асфальт в золото.
Они стояли друг к другу вплотную. Энни прижалась к Тауне. Липкая смола склеила их. Это было прекрасно. Энни и не хотела отдаляться, совсем. Руки Тауны обвились вокруг ее спины. Энни обняла ее в ответ, мучительно медленно. Она почувствовала, как отвалилась правая рука. Это было неважно. Глаза Тауны расширились, между ресницами проступила перламутровая слизь. Ее глаза были влажными и голубыми-голубыми. Чтобы осознать это, вялому мозгу Энни потребовались драгоценные секунды.
Тауна Мэйдью была очень подвижной.
Тауна Мэйдью была живой.
Но это было неважно. Энни обняла Тауну. Теплое, пульсирующее тело, прерывистое дыхание. Давно она не чувствовала чего-то настолько приятного. Энни подумывала укусить и обратить ее, как женщина по имени Катрина Гетеборг укусила и обратила саму Энни, но решила этого не делать. Энни и Тауна не могли стать ближе, чем сейчас. Смола соединила их тела, двое стали одним целым.
Энни показалось, что она слышит мысли Тауны. Эйфория от их воссоединения. Благодарность за то, что их одиссея завершилась. Счастье, что они наконец дома. Или это были мысли Энни? Она больше не отличала, где она и где Тауна. Границ больше не было.
Чем выше поднимается солнце, тем отчетливее ты понимаешь, что вы двое не одиноки. Вон там другая ты, там еще одна. Ты смотришь и видишь, что ты и слева, и справа от себя, слышишь, как спереди, сзади и отовсюду приближаются люди, и скрежет и треск мертвых тел застывает в гудроне. Вы даже не только двуногие. Вы и четвероногие, и хвостатые, и клыкастые, и шерстистые, и чешуйчатые, и рогатые, и ушастые. Наконец, прилетаете пернатые вы и откусываете от вас, от вас и от вас кусочки и подбрасываете их в воздух, так что теперь вы разбросаны повсюду. Посажены как семена. Со временем вы вырастете снова.
Ты начинаешь тонуть. Ты делишься мыслью, своей последней мыслью. Ты всегда была живым мертвецом. Ты всегда им будешь. Именно приход смерти позволил тебе жить. Мертвая ты так долго пыталась научить этому живых, что мертвой тебе оставалось только начать кричать. Теперь все зависит от тебя, тебя и тебя – а еще от нас, наконец от нас. Мы должны помнить, должны подняться так же, как тонем в этой яме, жить среди живых в мире, умереть среди мертвых в гармонии, ибо оба состояния будут упорно цепляться друг за друга как тени. Мы не упыри. Мы не зомби. Мы – наши же матери, отцы, дочери, сыновья, сестры и братья. Мы ждали, что нас примут, раскроют объятия. Сейчас нас нет, но мы вернемся. Ну а пока что мертвые тонут. Пока что мертвые умирают. Пока что мертвые побеждают.