Слово «зомби» Этта Гофман впервые услышала через 189 дней после 23 октября, в 7:33. Женщина, произнесшая это слово, сказала, что звонит из «Собора знаний», главного корпуса Питтсбургского университета. Сказала, что местные студенты, несмотря на недостаток компонентов, с помощью товарищей из университета Карнеги-Меллона смогли-таки подключить Wi-Fi после нескольких месяцев изнурительной работы.

Гофман была поражена. Раньше биологичекий вид «люди» вызывал у нее лишь умеренный интерес, а теперь она удивлялась почти каждый день, и способность удивляться, похоже, до сих пор не выбрала квоту.

Женщина из Питтсбурга представилась как Андреа Уэст. Она сказала, что ее группа смогла получить доступ к очень упрощенному и обрывочному варианту интернета – командной строке, в которой при наличии терпения и времени могли бы разобраться опытные программисты. У нее таких было несколько. И в конце концов они нашли телефонный номер, размещенный Гофман на ряде правительственных сайтов, и сообщение: «У вас все хорошо? Позвоните…»

Гофман записала все сказанное Андреа Уэст, хотя нового там было мало. Двое других, с кем ей довелось общаться в течение полугода после 23 октября, называли остаточный, восставший из мертвых интернет Мертвецнетом, и именно так она называла его в своих записях. Интернет как концепция всегда вызывал у Этты Гофман недоумение. Построенный из кабелей и сетей, он нес в себе надежды и страхи, доброту и жестокость человечества. Он был живым, и она нашла логичным, что интернет восстал из мертвых, подобно человеческим трупам.

Как и прочие, Андреа Уэст назвала причиной звонка желание собрать информацию о внешнем мире, но опытная уже Гофман знала истинную причину. Андреа Уэст хотела рассказать свою историю, надеясь, что ее жизнь и смерть не пройдут незамеченными. Все рассказанное Гофман распечатала и увековечила на бумаге, но одна деталь особенно ей приглянулась – название «зомби». Не «Они», не «упыри», не «белоглазые», не «демоны», не «бандиты». Слово «зомби» казалось самым подходящим. Z, последняя буква в алфавите, символ конца.

Но исследовать это слово она решила только на 286-й день, в 13:21, после того как его употребили более дюжины раз. Гофман двигало не столько любопытство, сколько бережливость. В ее распоряжении была библиотека РДДУ, которой грех было не воспользоваться. Библиотека состояла из книг и фильмов, которые Гофман нашла в кабинетах и на письменных столах сотрудников. Она начала с кабинета в северо-западном углу на втором этаже и постепенно продвигалась с запада на восток, сверху вниз. Разложила все в офисе ССДС по полочкам и по темам.

Коллекция DVD и Blu-ray в библиотеке была многообещающей. Один из немногих компьютеров с дисководом сослужил Гофман хорошую службу. До 23 октября она каждый вечер смотрела сериалы, поглощая эпизод за эпизодом, как M&M’s. Но во всем здании не нашлось ни одного сериала целиком, а Гофман не смогла бы спать по ночам, если бы пропустила несколько серий или, еще хуже, никогда не узнала концовку.

Книги занимали пять полок. Невероятно, сколько сотрудников на самом деле имели разные причудливые хобби. Может, это все оттого, что они дети столицы?

Слово «зомби» обнаружилось в «Энциклопедии жути». Оно произошло от слова «нзамби» из языка конго. Звучало это все не особо достоверно, но подавалось как настоящий ритуал вуду у гаитянцев. С разрешения совета бизанго «бокор», химик, заражал преступника тетродотоксином – ядом некоторых видов иглобрюхих рыб. Жертва впадала в смертельный паралич, после чего ее хоронили и через какое-то время откапывали. Человек воскресал в виде слабоумного раба, так и не найдя в тенистом раю Африки последнего упокоения. Вудуны верили, что бокор крадет у жертвы истинную сущность, живую часть души.

Гофман размышляла над этим достаточно долго и даже нарушила свои ежедневные ритуалы, наиболее важным из которых была каталогизация и перекрестная индексация историй выживших, которых со временем становилось все больше и которые она называла личными историями.

Рассказ Андреа Уэст поставил Гофман перед дилеммой. Известно ли большинству людей о гаитянском нзамби? Она не знала и, следовательно, не могла сказать, в курсе ли этимологии слова «зомби» те, кто его употребляет.

Более чем через год после 23 октября, на 372-й день, в 6:00, Этта Гофман сочла логические выкладки достаточно убедительными, чтобы напечатать их и поместить в папку – предисловие к альманаху «Архив сказок Гофман о новой эпохе». Она назвала альманах так не из самолюбия, а потому, что название показалось ей наглядным.

В результате она решила, что нет более подходящего слова для описания феномена 23 октября. Но был один важный, судьбоносный момент: адвокат из племени бизанго признал зомби-вудуна заслуживающим своей участи. Новая эпоха, в которой каждому суждено было стать зомби, подразумевала, что все население планеты тоже заслужило такую участь.

За какие грехи? Гофман мысленно перечислила классические: чревоугодие, гордыня, зависть, гнев, жадность, уныние, похоть. Большинство населения Земли охотно променяли бы счастье на разную шелуху. Гофман прикинула, не должна ли чувствовать себя обманутой: она не совершала ни одного из этих грехов, но получила аналогичный приговор. Нет, решила она. Живя в одиночестве в здании РДДУ уже десять лет с момента событий 23 октября, Этта Гофман была довольна жизнью на все сто.

Ее покой нарушал всего один фактор – надо сказать, весьма будоражащий. Шесть месяцев назад, в 4:55, Гофман позвонила одна женщина. Еще ни разу за десять лет звонок не вводил в такое смятение, да и личных историй под запись не было уже десять месяцев. Гофман вытерла вспотевшие ладони, подняла трубку, откашлялась, поздоровалась.

Она сразу поняла, что звонит кто-то необычный. Начиная с Восьмого года, выжившие предпочитали говорить приглушенно – из опасений и по привычке. Многие скрывали имена, полагая, что номер, найденный в Мертвецнете, – ловушка. Но эта женщина говорила ясно, без тени страха. И к тому же представилась. Гофман, однако, не поверила, что имя настоящее, и про себя предпочитала называть собеседницу Снуп[4].

Снуп хотела не поговорить, а послушать. Гофман никто ни о чем не спрашивал уже десять лет. А если припоминать глубже, то почти тридцать лет: она была еще подростком, когда врачи поставили окончательный диагноз и родители отказались от нее. Снуп напомнила Гофман психологов из юности, спокойных и незлобивых. Больше спокойных и незлобивых в этой жизни она не встречала.

Гофман разволновалась. Конечно, она поднаторела в сборе и изложении информации – так же, как Рошель Гласс, только без экспрессии, – но в случае со Снуп ей пришлось прибегнуть к руководству по написанию личной истории, которое она напечатала на машинке еще в первом классе. Расскажите, где вы находитесь. Расскажите, как вы туда попали. Расскажите о последних событиях из вашей жизни.

Снуп, чертовка, запорола все вопросы.

– Я слышала о вас, – сказала она. – Как вас зовут?

Гофман обратилась к руководству.

– Вам угрожает непосредственная опасность?

– Говорят, вы собираете истории. Давно вы этим занимаетесь?

– С вами есть еще кто-то?

– Истории, собранные за десять лет, могут оказаться по-настоящему важными. Вы могли бы помочь многим понять, как мы к этому пришли. Где вы находитесь?

– Какие у вас самые яркие воспоминания?

– Вы нервничаете, не желаете раскрываться. Я понимаю. Сохранять свое местонахождение в тайне сейчас очень нужно. А вы, должно быть, спрятались очень надежно, раз продержались так долго! У вас вашингтонский номер телефона, из чего я заключаю, что вы находитесь в правительственном здании. Так?

– Расскажите о тех, кого вы потеряли.

И так каждый раз. И Снуп в конце концов говорила, что ей пора. Либо у нее садился аккумулятор, либо ей нужно было позвонить кому-то еще. Оба варианта заинтриговали Гофман. Если Снуп изобрела надежный способ связи, то эта информация должна была храниться в архиве Гофман. Более того, если Снуп использует свои технологии для общения со многими людьми, эти люди могли бы рассказать историю о том, как вошли в новую эпоху.

Но Гофман не хотела о чем-либо просить. И вовсе не из гордости, а потому, что с нее потом могли потребовать что-то взамен. Снуп была права: за десять лет Гофман ни разу не раскрыла свое имя и местонахождение.

Однако в тот день она себя отчасти выдала. Ненамеренно, разумеется. Снуп звонила раз в несколько недель, и Гофман, у которой не было ни привычки, ни четкого предписания сбрасывать звонки, чувствовала, что вечная жизнерадостность Снуп ее допекает. Когда Гофман уклонялась от серьезных вопросов, Снуп задавала неважные, мелкие. По какой еде она скучает? Ненавидела ли она, как и Снуп, счищать с потолка свечную сажу? И в какой-то момент она случайно попала в яблочко.

– Какие телешоу вам нравились?

– Старые, – мгновенно ответила Гофман.

– Да? В детстве мы с мамой смотрели кучу старых телешоу. Какие вы любили больше всего?

– «Шоу Энди Гриффита». «Звездный путь». «Шоу Дика Ван Дайка». «Лэсси». «Я люблю Люси». «Перри Мейсон». «Три моих сына». «Молодожены». «Мистер Эд». «Станция Юбочкино». «Сыромятная плеть». «Отец знает лучше». «Это ваша жизнь».

– Ого, – рассмеялась Снуп. – Как вы разговорились. Не хотите присесть?

– Я сижу, – сказала Гофман, но ее сердце бешено колотилось.

– Не уверена, что смогла бы смотреть их теперь, – вздохнула Снуп. – Волновалась бы, что за окном Люси и Дези кишат зомби. Или команда «Звездного пути» оказалась в космосе только потому, что Землю захватили зомби. Или мистер Эд сказал Уилбуру только одно: как конкретно его поимели. Понимаете, о чем я, леди? Хм, я все еще называю вас «леди». Ну же. Скажите, как вас зовут.

– Этта Гофман. – Она попыталась унять заполошное дыхание.

– Этта. Что ж, Этта, приятно познакомиться с еще одной поклонницей Старого Голливуда.

Гофман показалось, что Снуп ответила с задержкой: возможно, записывала ее слова. Горло сжалось, в глазах потемнело, стало жарко. В тот день она больше не реагировала на вопросы Снуп. Когда та, несколько обиженная, повесила трубку, Гофман целый час сидела неподвижно, проклиная себя за глупость. Снуп надурила ее. Если в Мертвецнете все еще работают в достаточном количестве синапсы прежнего интернета, полное имя – ключ к тысяче замков.

Но когда Снуп позвонила в следующий раз, сердце Гофман заколотилось, и она радостно болтала с ней. А ночью, лежа в постели, терзала себя вопросами. Ей правда нравится, что ее пасут? Что, если Снуп спросила, как ее зовут, из искренней симпатии? Симпатизировал ли ей кто-нибудь хоть раз в жизни? Нормально ли это – хотеть понравиться человеку?

До 23 октября Гофман не понимала, что такое дружба, но это не имело значения: никто не хотел с ней дружить. До звонков Снуп концепт дружбы для Гофман олицетворяла Энни Теллер. Гофман оправдывала свой интерес к ней тем, что пароль LaBr3aTarP1t$ дал ей возможность создать архив. Но самообман она ненавидела и поняла, что дело было не только в этом.

Энни Теллер, несмотря на хромоту, уверенно расхаживала по рабочим помещениям широкими шагами. Гофман не хотела с ней разговаривать: это могло бы разрушить иллюзию совершенства, которое Гофман видела в Энни. Но, представляя себе Тауну Мэйдью, пухленькую розовощекую блондинку из Калифорнии, она понимала, что, встретившись у смоляных ям Ла-Бреа, девушки бы улыбались, обнимались и впитывали эмоции так, как никогда не смогла бы Гофман. У нее просто не хватило бы смелости.

Встретились ли они в итоге у Ла-Бреа? И снова Гофман пресекла самообман: вряд ли. После 23 октября туристическая инфраструктура чуть ли не первой вышла из строя, а Лос-Анджелес очень-очень далеко от Вашингтона. Но всякий раз, услышав в телефоне женщину с британским акцентом, Гофман ловила себя на том, что сердце колотится как бешеное. Ей на миг казалось, что это Энни Теллер звонит сообщить о встрече с Тауной Мэйдью, о продолжении прекрасной дружбы, о смоляных ямах Ла-Бреа, где они постоянно гуляют.

Гофман спросила себя, не добавляет ли ей тоски то, что она каждый день сидит на рабочем месте Энни Теллер. Смысл сидеть именно здесь отпал примерно через неделю после 23 октября, когда она подобрала пароль и получила доступ к правительственным сайтам. Но она садилась именно на это место более десяти лет. Гофман почти ничто не держало в собственной кабинке – разве что камуфляжная поясная сумка, в которой она хранила ежедневную порцию еды, и розовая кружка-непроливайка, которую она использовала из соображений безопасности. Вода не повредила бы компьютер Энни Теллер, если бы кружка опрокинулась.

Стены рабочего места Гофман всегда пустовали. У Энни Теллер было не многим лучше. Гофман пролистала старые служебные инструкции, подивилась, что, кроме нее, их не было буквально ни у кого, перечитала раздел «Допустимые пределы персонализации рабочего места», распечатала на цветном принтере лучшие фотографии Энни Теллер и Тауны Мэйдью, какие только смогла найти в их переписке, и прикрепила к стене. Но ни одной совместной, конечно, не было.

Остальные компьютеры со временем вышли из строя – наверное, запылились. Каждый раз, когда гас монитор, это казалось символичным: уходил еще один кусочек эпохи. К полуночи 1900-го дня горел только экран Энни Теллер – последний костер в пещере первобытного человека. И то благодаря ежедневному уходу и периодическому ремонту: Гофман нашла руководство по эксплуатации и успешно им пользовалась.

Выстояло и остальное здание – выходит, правительство США было в некотором роде готово к апокалипсису: резервное питание год за годом поддерживало подачу электричества и стационарные линии связи.

Энни Теллер, возможно, тоже до сих пор работала, просто где-то далеко.

«Архив сказок Гофман о новой эпохе» на данный момент мог похвастаться двумястами четырнадцатью переплетами – гигантское устное свидетельством десятилетия после 23 октября. Бумаги было много, и примерно с 1650-го дня офисные принтеры начали нехорошо хрипеть. Тогда Гофман ограничила их использование. Правда, в кабинете начальства она нашла на замену старинную, очень «выпендрежную» пишущую машинку и собиралась привести ее в рабочее состояние. А если не получится, снова начнет писать от руки. У Гофман всегда был красивый почерк.

Ну вот и начала: лист бумаги, руки, карандаш, точилка, ластик. Первые звонившие хотели узнать, как бороться с зомби. Гофман, которая никогда с таким не сталкивалась, мало чем могла помочь, но узнала достаточно, чтобы примерно понять этот вирус. Заражение начинается, когда кровь или слюна зомби попадает в кровь живого человека. Между заражением и трансформацией нет какого-то определенного промежутка времени. Зомби без труда отличают себе подобных, общаются посредством странных ворчащих звуков и еще какими-то непонятными способами. Они способны затаить злобу. Съедают, как правило, только 5 % человеческого тела. Никогда не спят. Погибают, если повредить мозг или сжечь. Гофман напечатала эту памятку и зачитывала, когда поступали вопросы.

На Второй год Гофман научилась взламывать смартфоны. В здании РДДУ их осталось около дюжины, и она начала с их помощью записывать личные истории в аудиоформате. Это позволяло записать все куда более точно, что доставило ей огромное удовлетворение. Но собственный голос Гофман не нравился, плюс она бесилась, что снова и снова задает одни и те же вопросы. Расскажите, где вы находитесь. Расскажите, как вы туда попали. Мысль о том, что будущие поколения прочитают ее глупые вопросы, заставляла Гофман чувствовать себя неуверенно.

Она не могла себе этого позволить. Поэтому стала исключать вопросы из записей, ведь в них не было необходимости. Ответы говорили сами за себя. А от нее читатели увидят только букву В, что означает «вопрос».

Гофман стало легче. Буква В смотрелась красиво, выглядела изящно. Подумав, что будущие читатели будут знать о ней только «В, В, В», она почти смогла улыбнуться.

Когда «Архив» смогут прочесть люди вроде Снуп? Гофман не знала, но отчетливо понимала, что он не завершен. Нет, она не ждала окончания эпидемии зомби, не думала, что эпидемия когда-либо закончится. Подспудно ждала чего-то страшного – скорее всего, собственной неминуемой гибели. Если бы ее настигла смертельная болезнь, Гофман оставалось бы принять последнее решение: открыть двери подземелья РДДУ или позволить ему стать гробницей и возможным объектом раскопок.

На интерьер Гофман всегда было плевать. Квартира ее напоминала рабочее место: голые стены, пустые столешницы. «Архив Гофман» был единственным дорогим ее сердцу имуществом. Гофман провела пальцами по корешкам папок и постаралась забыть о Снуп. Мысли, как теперь часто бывало, скакали с одной личной истории на другую; они были интереснее и эпичнее любого телешоу, включая «Остаться в живых».

В первые годы Гофман удивлялась, в сколь многих историях людям приходилось усваивать урок «будь осторожен в своих желаниях». Сейчас она воспринимала это уже как данность. В отличие от нее, большинство людей были вечно недовольны жизнью и то и дело рисковали, чтобы поднять уровень этой самой жизни. Внедорожник получше, несмотря на то что дороги кишат зомби. Одежда и косметика, чтобы выглядеть красиво, хотя это теперь неважно. Любители наживы, существующие по инерции, ничем не лучше зомби, все так же мародерили, загоняя себя в ловушку.

Они рассказывали Гофман все это, ожидая прощения, но она, простой архивариус, не могла этого предложить. К сожалению, телефон ССДС часто становился телефоном доверия для самоубийц, а Гофман была очень плоха в утешениях такого рода. Если честно, она не верила, что самоубийство – не выход.

Она снова вспомнила о рабах на Гаити, измученных работой на плантациях, боявшихся потерять то немногое, что имели, боявшихся никогда не попасть в Гвинею, – самоубийство было для них единственным способом взять судьбу под контроль. Однажды Гофман позвонил мужчина из Миннесоты и рассказал, что они с товарищами укрылись в таком крепком здании, что могли запросто прожить всю жизнь в комфорте. Но он все равно собирался застрелиться – и не в голову. Потому что зомби хотя бы что-то делали, у Них были желание и силы, Они упорно шли вперед. Гофман была настолько заинтригована, что внесла в каталог новую заметку (на обновление архивов и каталогов ушли месяцы):

«Способы и причины самоубийства как средства превращения в зомби».

Она размышляла над этим каждый раз, редактируя свой архив. Этта Гофман постоянно сравнивала свою жажду историй с жаждой плоти зомби. Истории поддерживали в ней жизнь не меньше, чем консервированные бобы и бутилированная вода. Листать архив было все равно что смотреть все телешоу сразу: ситкомы, передачи о дикой природе, мыльные оперы, детективные сериалы, врачебные драмы, горячие новости… Она знала всю правду жизни еще тогда, когда была простым регистратором ССДС, ведь нигде не было больше жизни, чем в смерти. Все десять лет с 23 октября эта мысль поддерживала Гофман. Удерживала от мысли стать номером один на странице самоубийств.

Через двадцать месяцев после смерти Джона Доу, на 662-й день, в 8:51, Этте Гофман первый и последний раз позвонил кто-то из знакомых. Элизабет О’Тул, одна из четырех последних сотрудниц РДДУ, сбежавшая с Терри Макалистером. К Энни Теллер Гофман относилась с симпатией в основном потому, что они не общались, а из тех, с кем общаться приходилось, Элизабет О’Тул нравилась ей больше всех. Перед тем как сбежать, Элизабет О’Тул в последний момент предложила Гофман пойти с ними.

– Это вы, – поздоровалась Элизабет О’Тул, – Поэтесса.

Несколько секунд Гофман не могла понять, кто говорит. Связь хромала, и оттого казалось, что у Элизабет О’Тул что-то с горлом.

– Да, – ответила Гофман. Она понимала, что воспринимает мир совсем не так, как другие, но чувствовала давление, словно спину прижали чьи-то сильные руки, и не могла не признать драматизм момента. Полистала руководство по записи личных историй, тогда еще совсем новое, и сжала карандаш вспотевшими пальцами. – Скажи, где ты находишься.

– Я не думала, что вы до сих пор там. Гофман, как вы поживаете?

Гофман уставилась на кончик карандаша, на бумагу. Кто где находился, имело значение. А вот женщина, сжимающая дрожащими пальцами карандаш, важной не была.

– Я… – начала она. – Скажи, где ты находишься.

Элизабет О’Тул рассмеялась, но помехи превратили ее смех в белый шум.

– А вы все та же. Я рада… наверное. Весь мир изменился, и я не думала, что вы все еще там. Но у нас есть телефон – гигантский, размером с газонокосилку, с огромной резиновой антенной. Видимо, военный. При этом даже не американский. Там кириллица, или как правильно. Выходит, он русский. Помните того политика, который сказал, что видит Россию с Аляски? Кажется, они тут были. Но их уже нет. А вот техника, похоже, классная, телефон действительно работает. Я спросила, конечно: «Кому бы позвонить?» И Терри говорит: «Поэтессе. Звони Поэтессе».

«Военный телефон, возможно, русский», – записала Гофман. После некоторой паузы уточнила:

– Терри Макалистер?

– Мы справились, Гофман. Мы с Терри выбрались из Джорджтауна. Добрались до Гаррисберга. Сели на поезд. На поезд, невероятно, правда? Пересекли границу Канады. Побывали на севере. Онтарио, Манитоба, я не уверена точно. Может, это вовсе северо-запад? Не знаю. Знаю только, что там холодно. Именно Терри сказал, что нам нужно ехать на север. Сказал тогда, перед нашим уходом. На севере меньше людей, а мертвые закоченеют и не смогут двигаться. Ну и прав оказался по большому счету. Мы Их не особо много видели. Здесь, наверху, Они точно медленнее. Можно различить следы на снегу. Кровь видна очень отчетливо. Обычно слышно, как Они приближаются: лед на суставах хрустит. Какой там был вопрос? Где мы? Кажется, я ответила. Так как у вас дела, Гофман?

Гофман огляделась. Привычные световые планки, все на своих местах.

– Я… – Она сверилась со своими записями. – Расскажи о последних событиях вашей жизни.

Элизабет О’Тул снова усмехнулась, уже не так дружелюбно.

– А вы как всегда болтливы, да? О последних событиях? Ну, давайте посмотрим. Мы бежали от волков. Бо́льшую часть наших попутчиков убили инуиты с луками и гарпунами. Они отрубали головы людям этой странной штукой, улусом. Не знаю, что творилось у них в голове. Мы разговаривали, мы были живыми, но они не отпускали нас. Не хотели нас здесь видеть, потому что мы все портим. И кстати, еще белые медведи. Не знала, что они такие агрессивные. Думаю, они тоже изменились! Логично, в общем-то. Люди – больше не господствующий вид. С таким же успехом можно пустить в ход клыки и когти и отхватить что-нибудь. У вас, полагаю, пока никто ничего не отхватил?

Следующий вопрос, следующий.

– Вы?.. – Помехи, грохот шторма над обледенелой скалой. – Вы что-нибудь слышали о Джоне? Джоне Кэмпбелле? Надеюсь, он справился, но сомневаюсь.

– Нет.

– А как насчет Кэрри Уилмот? Я постоянно о ней думаю. Она же частенько ходила в походы. Возможно, выжила.

– Нет.

– Афина Шерман? Она бы надрала вам задницу, будь сейчас за главную.

– Нет.

– О, а может, Баффи Картер? – Элизабет О’Тул рассмеялась. – Я помню, как застукала Оле Бафф в комнате матери и ребенка, целующуюся с Джимми Фристоуном. Какова героиня.

Дэн Мангольд, Джинни Ульман, Джамиль Чок, Роландо Гроуз, Бриджит Ханнамс, Эрика Джессоп, Трей Фернандес, Бетти Лэмб-Керсли – эти имена были такими же сухими, как бумага, на которой писала Гофман, но у Элизабет О’Тул они вызвали калейдоскоп воспоминаний. Даже когда из-за помех было невозможно разобрать некоторые слова, Гофман отчетливо слышала смех и плач. Вспомнить этих людей и их скучные, глупые, раздражающие, хитрые выходки означало воскресить их, молекула за молекулой. Гофман понимала это и терпела.

Наконец смех Элизабет О’Тул превратился во вздох. Гофман узнала его по романтическим фильмам. Пришло время поспать, хотя возлюбленные могли болтать всю ночь напролет. Многие звонки на номер ССДС заканчивались такими вздохами. Гофман даже подумала, не станет ли этот звук последним в мире. Не грохот, не стон, а тихий мрачный вздох, возвещающий наступление конца.

– Что ж, Гофман, – сказала Элизабет О’Тул. – Это было…

– Подожди.

Пальцы Гофман сжали карандаш. Грифель треснул. Фундамент, на котором она стояла, тоже треснул, и единственной надеждой избежать падения в расщелину были слова. Она хотела выразить заботу и беспокойство, а для Гофман это было гораздо труднее, чем жить в одиночестве или знать, что большинство знакомых ей людей мертвы.

– Терри… Терри Макалистер… – Гофман напомнила себе, что любой ее вопрос, каким бы глупым ни был, в стенограмме будет скрыт под буквой В. – Как… как там Терри Макалистер?

Элизабет О’Тул выдержала самую продолжительную паузу за весь разговор. Полярный ветер завыл, как умирающее животное. Треск помех напоминал хруст мелких костей под ногами. А когда она заговорила снова, голос ее тоже походил на резкий свист ветра.

– Позвольте кое-что сказать вам, Гофман. Не знаю, говорил ли это вам кто-нибудь когда-нибудь. На работе точно не говорили, мы ведь хоть и были коллегами, но никто ни о ком ни черта не знал, даже если тридцать лет работали вместе. Гофман, вы храбрая, понятно? Вы умная. Когда все остальные умрут или восстанут из мертвых, вы все равно выживете. Вы переживете это дерьмо, Поэтесса. Точно говорю.

Всхлип-вздох.

– Терри убили… зомби в собачьих упряжках. Звучит как плохая шутка, как комедия, но нет. Бедные собаки… Мы ведь обучаем их командам, и они, наверное, теряют души. Просто хотят быть хорошими мальчиками и девочками. Они привели этих зомби прямо к нашему иглу и… ну. Неважно. Я любила его, правда. Так что спасибо, что спросили, Гофман. Спасибо вам, Поэтесса.

Между единственным звонком Элизабет О’Тул и первым звонком Снуп прошло девять лет. Вопросов, требующих самоанализа, ей не задавали уже давно. Гофман терпеть не могла самоанализ. Она сладко спала десять лет, но стала просыпаться, думая о Снуп, этой любопытной плутовке, от разговоров с которой у Гофман чаще билось сердце. Бессонными ночами она с ужасом понимала, что именно вопросы, а не ответы, вскрывают ее, как пирог, и обнажают начинку.

Вспомнив беззаботную Снуп, Гофман решила, что начинается новая эра. Может, и к лучшему, хотя она бы назвала это Вторым Средневековьем. Эту фразу, как и использование слова «зомби», придумала не она, а звонящие. Энергосети рухнули, города погрузились в темноту, производство продуктов питания и утилизация отходов потерпели крах, а способы обмена информацией – строительный раствор, скрепляющий кирпичи цивилизации, – исчезли.

Имея на руках хорошие истории, можно было вычислить мотив каждого года Второго Средневековья, а Гофман собрала лучшие из лучших. Первый год, например, казался бесконечной ночью, сквозь тьму можно было видеть всего на пару метров. Казалось, каждый встречный-поперечный звонил Гофман из заколоченных домов, где склоки разобщали выживших, и зомби становилось проще их пожирать.

Второй год принес войну. Даже аполитичная Гофман понимала ее неизбежность. Некоторые страны могли противостоять угрозе зомби хуже других, и начавшийся хаос стал лакомым кусочком для тех, кто давно хотел тяпнуть кусочек земли или за что-то отомстить. Случались вторжения. Беспилотники, танки, истребители, пехота. Исторические города были стерты с лица земли. Порой случался и бесконтрольный геноцид. Любая война привлекала третью сторону, которая побеждала всех воюющих. Ходили слухи о зомби с оружием – впрочем, Их было немного, Они были неуклюжи, и вообще слухи не подтвердились. Но это тревожило очень многих. Ведь это мы научили Их всему, что Они знают.

Иногда даже никаких разборок и схваток не было. Под предлогом уничтожения зомби территории бомбили ядерным оружием. Неизвестно, был ли это просто предлог или реальная причина. Так или иначе, это не сработало. Бомбы превратили знаменитые небоскребы в груду радиоактивного мусора и убили, по оценкам Гофман, десятки миллионов человек, большинство из которых вернулись в виде зомби – миллионы сразу. До Гофман дошли слухи, что атомные зомби были хуже прочих: Они могли убивать, не прикасаясь. Сама Их плоть излучала смертельные дозы радиации.

Третий год ознаменовался массовым бегством из городов в сельскую местность. Гофман поступали звонки со странными кодами городов, которым предшествовали еще более странные коды стран. Часто это были острова на окраинах Америки, заселенные в расчете на то, что их защитит водный барьер, но нет. Острова были подобны возвышенностям на поле боя: туда хотели попасть все, и начиналась такая бойня, какой и в крупнейших городах не было. Гофман слышала об острове, население которого было полностью уничтожено, и зомби были совершенно ни при чем. Третий год научил живых, что «безопасные» места могут оказаться поопаснее прочих.

Гофман, надежно укрывшаяся в своем бункере, в полной мере оценила Второе Средневековье только на Четвертый год. Количество звонков сократилось. Гофман, нуждаясь в деятельности, начала проект по каталогизации и индексации. Периодически обновляя данные, она узнала, что наиболее успешные выжившие обосновались там, где были преимущества, аналогичные РДДУ: на спортивных аренах, на продуктовых складах, в торговых центрах. За неделю, начиная с 1471-го дня, Гофман получила с одного и того же номера в Пенсильвании не менее семидесяти звонков. Люди по очереди звонили с сотового, чтобы рассказать о небоскребе для богачей, павшем жертвой зомби. А теперь пришли и за ними, нуворишами, так что они побегут, но сперва обязаны рассказать свои истории, даже если это означает смерть.

На 1909-й день, в 2:35, в начале Пятого года, Гофман говорила со специалистом по демографии. Он утверждал, что зомби стало в четыреста раз больше, чем живых. Гофман пришлось достать калькулятор, чтобы прикинуть. Согласно книге, хранящейся в библиотеке РДДУ, население Земли на 23 октября составляло около восьми миллиардов человек. В самом лучшем случае выходило, что на планете сейчас проживает 7 999 980 000 зомби и всего лишь 20 000 живых.

Гофман задумалась, что она чувствует, и решила, что нет худа без добра. Если цифры верны, люди проделали невероятную работу, ища способы ей позвонить. В архиве были личные истории гораздо большего числа людей, чем она предполагала. Гофман воспользовалась своим новым каталогом, чтобы просмотреть первые пять лет «невероятных историй».

Домохозяйки объединяются под одной крышей, чтобы выжить. Полиция экстренно сжигает граждан, чтобы обезвредить так называемый биоагент. Молодой человек, вдохновленный творящимся хаосом, предается бредовым идеям о вампиризме. Труппа мотоциклистов с Ярмарки Ренессанса, верящих, что их рыцарский кодекс выдержит что угодно. Человек с параличом нижних конечностей, запертый в помещении, мучается со своей обезьянкой-помощницей, умоляя ее позвать на помощь. Гофман перечитывала эти странные истории снова и снова. Однажды они могут напомнить, кем люди были раньше, кем пытались стать, и память об этом может спасти мир.

Шестой, мать его, год. Многочисленные звонившие с дрожащими голосами говорили одно: «Все изменилось в Шестой, мать его, год». Этта Гофман начала думать, что люди уже не так твердо стоят на ногах. Звонки в Пятый год это подтверждали. Ни оптимизма, ни упадка духа не было. Было мрачное спокойствие, какое она обычно наблюдала у повидавших разное дерьмо стариков. Мол, надо двигаться дальше, вот и все. Нечего тут.

Но жизнь преподнесла очень даже много «чего».

Естественно, услышав ту новость впервые, Гофман обратила на нее внимание и даже наклеила на страницу в папке неоново-розовую наклейку. На 2297-й день, в 18:05, некий Майк – простенькое имя для человека, чьи слова войдут в историю, – начал свой рассказ. И рассказывал он куда позже установленного Гофман строгого графика – шести часов вечера. Это ее жутко бесило, она чуть не упустила кое-что из ряда вон выходящее и даже отклонилась от сценария, чтобы уточнить:

– Вы сейчас сказали… вы сказали… зомби… обзывался?

– Обзывался? – Майк усмехнулся. – Я сказал не так.

– Вы сказали… обознался?

– Не обзывался, не обознался. И не обоссался, если на то пошло. – Майк раздраженно вздохнул. – Зомби-обезьяна.

Так из дурацкого разговора Гофман впервые узнала, что точка невозврата пройдена. Она решила для себя, что человечество никогда не вернет контроль над миром. Майк звонил из полицейского участка к северо-западу от Мемфиса. Они с двумя товарищами бродили по улицам пригорода и возле бара Long John Silver’s наткнулись на пару шимпанзе.

Сами по себе шимпанзе никого не удивили. Оголодавшие животные начали сбегать из зоопарков еще на десятый день, а экзотические поселились и размножились в общественных парках, на городских улицах и в торговых центрах, которые, как им теперь казалось, были созданы специально для их удовольствия. Гофман слышала три подтверждения, что слоны, потомки шерстистых мамонтов Ла-Бреа, особенно шикуют.

Верблюды в Чикаго, львы в Индианаполисе, зебры в Сиэтле – животные обосновывались где хотели. Шимпанзе в Мемфисе? Ничего особенного. Майк тоже так думал, но их с товарищами насторожило странное поведение обезьян. После 23 октября бешенство расцвело, как грибы после дождя, и при отсутствии прививок все животные представляли потенциальную угрозу, от кошек и собак до кроликов и лис. Майк подозревал, что шимпанзе сбежали из зоопарка Мемфиса, где разразилось бешенство.

Обезьяны приблизились, и только тогда Майк понял, что Они мертвы. Их черный мех стал пурпурным и блестел от запекшейся крови, внутренности болтались снаружи, а в паху, подмышках и на шее отсутствовали целые куски. Когда Майк и его друзья замахнулись оружием, шимпанзе не дрогнули. Их белые глаза закатились, и Они слаженно, как по команде, пошли вперед, наступая на пятки и костяшки пальцев. Один обнажил кривые желтые зубы, остальные повторили в унисон.

– Пришлось поступить с Их мозгом так же, как с мозгом людей-зомби, – сказал Майк. – Кто знает, может, они и обоссались в процессе.

Гофман полезла в библиотеку – привыкла уже за Шестой год. Зачитанный настольный медицинский справочник хорошо разъяснял, что такое вирус иммунодефицита обезьян, как он заражает людей, которые съели мясо шимпанзе, и как превращается в ВИЧ. Следовательно, шимпанзе действительно заразились зомби-вирусом. Это тревожило, но не казалось катастрофой. Шимпанзе-зомби могли вызвать проблемы в Конго и вообще в дикой природе, но сбежавшие из зоопарков не особо могли навредить.

Через два месяца Гофман позвонили ночью и сообщили о крысах-зомби. Молодая женщина кричала, рыдала и молила о помощи, а на фоне гремело что-то металлическое. Она рассказала, что ее брат, как всегда, прибил стаю крыс – ежедневная рутина, – но эти крысы не стали дожидаться, пока Их сгребут. Они снова встали на свои крошечные когтистые лапки и бросились в атаку, хватая за ноги, прыгая на грудь, путаясь в волосах. Всю ее семью вот-вот должна была настигнуть смерть от укусов зомби: они все побледнели, глаза ввалились… Несправедливо! Они ведь дожили до Шестого, мать его, года!

Гофман полагала, что весть о восставшей из мертвых крысе шокирует даже самых закоренелых отступников. Она не испытывала особого страха перед грызунами, но все это напоминало взятие крепости. Зомби-шимпанзе – еще ладно, но зомби-крысы? Не надо быть врачом, чтобы понять, что пройден барьер посерьезнее. И следовало буквально строить барьеры посерьезнее: выжившие могли построить крупные препятствия, сдерживающие двуногих зомби, но как насчет препятствий поменьше, сдерживающих снующую повсюду мелочь?

Снова пора в библиотеку. Энциклопедия великих бедствий, глава об эпидемиях. В одном только Нью-Йорке обитает два миллиона крыс. В Париже – шесть миллионов. В Лондоне – семь миллионов. Гофман вспомнила, как один сотрудник РДДУ жаловался на проблемы с грызунами, а другой ссылался на якобы прописную истину: ближайшие крысы всегда находятся минимум в двух метрах. Мы просто игнорируем этот факт, вот и все.

Больше игнорировать не будет никто, включая Гофман. О крысах-зомби сообщали отовсюду: Юта, Висконсин, Южная Каролина. Популяцию крыс нигде не контролировали, и Гофман точно знала, что следующая крыса, умершая в РДДУ, не будет тихо-мирно разлагаться лапками кверху, как положено. Она перевернется, принюхается и начнет охоту, глядя крошечными белыми глазками.

Гофман сменила туфли на самые высокие ботинки, какие только нашла, и они оказались куда стильнее всего ее прежнего гардероба. Красная кожа, массивные каблуки, шнуровка до колен. Гофман заострила рукоятку метлы, и ходила с этим оружием повсюду, даже брала с собой и в постель. Больше никакого сна на диване. Она переложила диванные подушки на стол и покрыла его ножки маслом, чтобы лапы грызунов соскальзывали. Каждый вечер насыпала муку по периметру комнаты, чтобы утром знать, топтался ли кто-нибудь по углам – неважно, зомби или нет.

Гофман потеряла всякий сон. Однажды ночью, оглядев залитую лунным светом спальню, она осознала абсурдность своих ритуалов на сон грядущий. Попыталась представить, какие способы защиты придумали другие люди. Представила себе металлические прутья в пластиковых корпусах, ежедневную заделку, тонкую проволоку. Уже засыпая, она вдруг распахнула глаза, ахнув. В воображении предстали клетки для хомяков, песчанок, шиншилл, морских свинок и да, крыс. Только теперь там запирались люди.

Снова библиотека. На этот раз по наитию, посреди ночи. Гофман села на табурет – теперь у нее вошло в привычку держать ноги в ботинках подальше от возможной внезапной атаки – и стала искать: у кого-то из сотрудников имелась целая коллекция вдохновляющих книг по саморазвитию – в том числе книга о том, как быть добрым. Гофман, пренебрегавшая этикетом, чуть было ее не выбросила. Но в книге была глава об эмпатии, и, найдя список самых чутких животных, она расплакалась. Ее охватили одиночество и тоска при осознании, во что превратился мир.

На первом месте – люди.

На втором – шимпанзе и орангутанги.

На третьем – крысы.

Еще было много непонятных слов о роли неокортекса, правой краевой извилины, височно-теменного узла. Но Гофман понимала и более важные вещи. Когда крыса попадала в ловушку, другие пытались ее освободить, оставляли ей кусочки еды. Если крысу освобождали, ее ласково тыкали носом. Самки проявляли больше сочувствия к самцам (что неудивительно), но все крысы демонстрировали просоциальное поведение, которое когда-то приписывалось исключительно приматам.

Гофман отложила книгу. Осознать все это про зомби-вирус ей было не под силу – слишком сурово, – и она не хотела запоминать точный порядок животных в списке. Гофман не думала, что сможет предугадать, каким станет грядущий ужас, но все равно каждое утро вставала со стола-кровати, перечитывала заметку о самоубийстве в архиве и гадала, как выглядела бы еще одна строчка. Просто еще одна строчка.

Гофман редко падала духом, но знала, почему ей так больно. У нее всегда было с животными нечто общее. Нет, она их не любила и никогда не хотела заводить дома. Но помнила, как во время школьных каникул вглядывалась с игровой площадки в лес, отделенный сетчатым забором, и понимала, что со спокойными и осторожными белками, кроликами и птицами у нее больше общего, чем с неистово визжащими и непредсказуемыми школьниками за спиной.

Учителя, школьные психологи и даже одноклассники, став постарше, любили говорить Этте Гофман, что ей не хватает эмпатии. Она никогда в это не верила. Она обладала эмпатией, такой же, как у животных – скрытой от шумного, цепкого, требовательного мира, – и переживала все по-своему. Гибель животных от рук нежити причиняла Гофман больше боли, чем человеческие жертвы, потому что лишь в одном она была уверена относительно нашествия зомби: животные в этом не виноваты.

С потерей собак не смирился никто. По крайней мере, по-настоящему. Это было все равно что проиграть войну. Их предали. Не собаки, конечно, а наука, ну или Бог, или куда там люди привыкли перекладывать ответственность. Гофман знала, что собаки особенные. Она смотрела много фильмов про них: «Лэсси», «Приключения Рин Тин Тина», «Бенджи», «Марли и я», «Дорога домой: Невероятное путешествие». Собаки были защитниками, партнерами, друзьями, детьми, опекунами. Любовь между людьми и собаками была лучшим примером потенциала планеты и гармонии между живыми существами.

Но на 2502-й день, в 00:00, отрицать происходящее стало невозможно. В тысячах приютов и убежищ заботились о верных собаках. Их мощный нюх и уши-радары были полезнее для выживания, чем все предложенное человеком. В одночасье они превратились в бомбы замедленного действия. В самых ранних историях, которые слышала Гофман, рассказывали о собаках, погибших в результате несчастного случая или умерших от старости. Они выкапывали себя из могил, потому что даже после смерти копали прекрасно.

Было много жертв, больше, чем могло бы, но люди приняли новую реальность и за ошейники вытащили любимых собак из домов. Гофман не могла прогнать от внутреннего взора картину: растерянные глаза, прижатые уши, виляние хвостом, желание исправиться. Но люди забивали собак до смерти лопатами и бейсбольными битами, обязательно и наверняка разбивая головы, которые гладили в темноте, морды, к которым прижимались холодными ночами.

А что будет, если зомби-вирус подхватят комары? На безжизненной планете будут сидеть люди-зомби, которым останется только терпеть, как собаки-зомби лижут Им лица, и каждое касание будет сдирать еще один слой эпидермиса. Затем мышцы, сухожилия, пока лица не сотрутся, а желтые черепа не останутся навсегда оскаленными. Ну или хотя бы пока зомби не умрут окончательно. Дружбу людей и собак как ветром сдуло.

Гофман с нетерпением проводила Шестой, мать его, год. А с наступлением Седьмого ее озарило. Озарило, прямо пока она работала над архивом.

В каждой истории о зомби, которую Гофман прочла или услышала, явно или скрыто фигурировал каннибализм. Зомби – это люди, которые едят людей. Следовательно, они каннибалы. Об этом в архиве ничего не было, потому что подразумевалось, что это аксиома. Но появление животных-зомби выявило провал в логике. Каннибал – это тот, кто ест себе подобных. Но. Ели ли шимпанзе-зомби живых шимпанзе? Крысы-зомби – живых крыс? Собаки-зомби – живых собак?

Нет. Все зомби, независимо от вида, нападали на людей. Из этого простого факта Гофман сделала два потрясающих вывода.

Зомби-вирус не превращает зараженных в каннибалов.

Зомби-вирус превращает зараженных в людоедов.

Он античеловеческий.

Она осознала это, и в мире словно воцарилась тишина. Как будто здание РДДУ засыпало снегом. Чувство опасности, которое семь лет дремало в душе Гофман, пробудилось и выпустило когти. Люди не были случайными жертвами стихийного бедствия. Их уничтожали специально. Постепенное зомбирование животного мира напоминало библейский потоп, а люди – горстку Ноев.

Надо бы рассказать это всем. Гофман считала, что так будет лучше. И на Восьмой год добавила к последнему вопросу постскриптум:

«Прошу обратить внимание, что животные-зомби нападают только на людей, а это значит, что людей целенаправленно уничтожают. До свидания».

Это было плохое решение. Реагировали звонившие, как правило, гневно и яростно. Гофман ненавидела конфликты, так что бросала трубку, и ее рвало, и звук рвоты напоминал поток букв, означающих «вопрос»: «вэ-э-э», «вэ-э-э», «вэ-э-э».

Возможно, ее циничное предупреждение сильно повлияло на осознание значимости выживших. Возможно, нет. В любом случае звонков после этого становилось все меньше и меньше. Последняя серьезная волна новостей, дошедших до Гофман, касалась вегетарианства. Мясо было вычеркнуто из меню на 86-й день. Никто не был уверен, что животное не оживет под ножом мясника. Гофман же считала это закономерным. Восемь лет она переписывала сведения о грудах костей животных, руслах высохших ручьев, по которым текла кровь животных. Это было самое настоящее истребление, прямо как массовое уничтожение бизонов на Диком Западе.

Гофман читала обо всем, что люди делали с животными. Свиньи, загнанные в клетки, полные навоза; индюки, поедающие друг друга в переполненных хлевах; цыплята, перемолотые в порошок еще живыми.

«Попробуем рассуждать логически, – сказала себе Гофман. – Если природа мстит нам за отношение к животным, то что же мы сделали с нашими собратьями-людьми, что вызвало первую волну восставших из мертвых?» Она так часто перечитывала эту запись в архиве, что едва не протерла бумагу.

Отставив громкие заявления, Гофман стала приводить дела в порядок. Составила предисловие к архиву и подробное оглавление. Проверила разные материалы на предмет наилучшей защиты от влаги и гниения. На идеальное выполнение всех этапов плана – как она и хотела – ушел почти год. За это время она смирилась не только с крахом всего мира, но и с собственным концом.

С января по апрель Девятого года Гофман позвонили всего четырежды и даже не сообщили ничего нового. В основном люди хотели попрощаться. Потеряв всякую надежду на восстановление цивилизации, они покидали безопасные места, даже если там был телефон и интернет, и отправлялись мигрировать, как животные, – пастись и бродить куда глаза глядят.

Гофман спросила себя: что будут значить для планеты вечные прятки людей? Выходило, что, пока они вынужденно прячутся, планета практически свободна от освоения впервые за двести тысяч лет. В библиотеке ничего этого не говорилось, но перед сном, уже в полудреме, на импровизированной кровати-столе с ножками, смазанными маслом, Гофман начинала витать в облаках, забывая о логике. Ей снилось, что зомби – это новая господствующая популяция, как до Них – люди. Большая разница, однако, была в том, что зомби одновременно появились по всему миру. Земля целиком принадлежала Им. Гофман считала, что в этом есть что-то изящное, даже учитывая уродливую оборотную сторону, где люди живут в мрачных резервациях, выживая в немногим лучших условиях, чем некогда у их домашнего скота.

Гофман не обходили вниманием все десять лет. Время от времени зомби объединялись, словно по какому-то неведомому сигналу. Услышав стоны и шлепки ладоней, она поднималась на верхний этаж и глядела вниз, на район Вашингтона, который так хорошо знала. Когда-то оживленный, с розовыми цветами сакуры и ярко-зеленой травой, теперь он превратился в зону отчуждения, остались только бетонная стружка и подхваченный ветром мусор. Оттуда, сверху, Гофман смотрела, сколько внизу зомби. Обычно они приходили вдвоем, иногда дюжиной. Однажды, на Пятом году, пришло семьдесят девять. Зомби будто текли, как сок по коре дерева, – двигались медленно, завораживающе.

Люди приходили только в Первый и Второй годы. Гофман не любила это вспоминать. Она не сожалела о своей реакции, но знала, что должна сожалеть, если судить по прежним меркам. Высокий бородатый мужчина с пустой детской коляской дернул дверь, отчаянно пытаясь спастись от подступающих сзади зомби. Гофман смотрела, как его ели. Мальчик-подросток, скрывающийся в предрассветных сумерках, надел спортивный обруч, который удерживал зомби на расстоянии вытянутой руки. Если кто-то и заслуживал, чтобы Гофман позаботилась о его безопасности, так это он. Но она проигнорировала мальчика. Четыре человека – семейка – каким-то образом узнали, что здание обжито, и сорок минут кричали, чтобы их впустили; Гофман, не желающая палить местоположение всем местным зомби и налетчикам, была готова разбить окно на втором этаже и забросать бедную семью тяжестями. Она бы так и поступила, если бы семью не прогнали десять зомби – целая футбольная команда.

Этта Гофман не была героиней. Она убедилась в этом на 4095-й день, в 4:55, в день, час и минуту первого звонка Снуп. Снуп, которая так много хотела о ней узнать. Снуп, которая убедила Гофман довериться ей, потому что так было правильно. «Истории, собранные за десять лет, могут оказаться по-настоящему важными, – сказала она. – Вы могли бы помочь многим понять, как мы к этому пришли».

Если бы Снуп узнала, как «много» Гофман сделала для человечества, она бы перестала звонить. После того как Снуп хитро выпытала имя Гофман, та решила, что дни ее сочтены. Впервые за десять лет она изменила свой график, работая на два часа в день больше. Дописала окончательный вариант предисловия, наконец-то удовлетворившись инструкциями по использованию архива. Закончила обширное оглавление, которое, по ее мнению, было бы наиболее полезным для будущих читателей. Выбрала для упаковки архива водонепроницаемый, высокопрочный, самоклеящийся эластичный пластик, который нашла в отделе техобслуживания. Наконец, стала рассматривать идею самоубийства не вскользь и отстраненно, а прямо и откровенно. Другие вопросы она так не рассматривала. Было сложно: оружия у нее не было, химию достаточно точно, чтобы травиться таблетками, Гофман не знала, спрыгнуть со здания было нереально – оно было не настолько высоким. В плане повешения она не доверяла ни себе, ни старому потолку. Самосожжение ставило под угрозу архив. Перерезание вен – она читала, что это ненадежно. И пришла к выводу, что единственный верный способ – выйти на улицу и позволить зомби схватить ее.

Гофман думала об этом каждый день. Раздеться, чтобы ее было легко укусить. Разобрать баррикаду, как бы приглашая зомби. Но шли дни, а она ничего не делала. Даже после того, как заметила в РДДУ первых двух крыс-зомби, ковыляющих бок о бок по центру главного коридора. Она сразу стала безжалостно ругать себя. Типичная Этта Гофман. Разочаровавшая всех врачей, родственников и потенциальных друзей, заставив их отказаться от нее. Впадающая в ступор от одной мысли о том, чтобы нарушить распорядок дня.

Когда в дверь постучалась Снуп, Гофман некого было винить, кроме себя.

Гофман всегда вставала рано, ровно в половине шестого. Но сегодня встала еще раньше. Ее разбудил «тук-тук-тук», необычно громкий для зомби. Мозг со сна принял «тук-тук-тук» за отдаленные барабаны, как в старых приключенческих фильмах про джунгли и охотников за головами.

– Этта? Впустите нас, ладно?

Гофман уже мысленно бродила по джунглям, когда в ее затуманенном сознании возникло воспоминание о Гаити, где бокоры похищали души преступников. Услышать, как кто-то произносит ее имя спустя десять лет, было все равно что узнать, что ее душа тоже уже украдена, а за дверью стоит и дразнится бокор, предлагая вернуть ее, если Гофман будет хорошей нзамби и сделает, что скажут.

– Этта, здесь небезопасно. Если вы не откроете, мы вломимся.

Это была Снуп. Ее голос звучал так же, как и по телефону, только менее терпеливо. Гофман осмотрела ножки стола, покрытые коркой масла, на предмет крыс и пол, посыпанный мукой, на предмет отпечатков лап. Встала. Для нее не было лучшего способа справиться с холодным, липким страхом, чем рутина и распорядок. Она проверила окна на наличие угроз. Оделась. Зашнуровала свои красные кожаные ботинки. К тому времени, как Гофман добралась до рабочего места, в вестибюле уже отзвенели стекла и скрипела мебель, а затем раздались глухие удары: зомби вовсю добивали тупыми предметами.

Не факт, что Гофман утащили бы, не дав времени подготовиться. Она затянула камуфляжную поясную сумку. Пристегнула карабином к поясу розовую кружку-непроливайку, сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. В животе все сжалось, а в груди затрепетало. Она стояла в центре главной комнаты, не представляя, что будет дальше. И тут вошла Снуп.

На ней была практичная кожаная одежда в обтяжку, к ногам были примотаны эластичные шнуры для самодельных ножен. Вдоль ног висели длинный нож и заточенная стальная труба сантиметров тридцати в длину. Над воротником куртки-бомбера виднелся черный хоккейный шлем.

– Этта, – вздохнула Снуп. – Простите.

Гофман ничего не ответила. Лучше молча подождать.

Сзади слышался скрежет и треск восстанавливаемых баррикад, которые она создавала десять лет.

Снуп сняла хоккейный шлем. На вид ей было около сорока. У нее были густые светлые волосы, обрезанные по плечи. Оптимально. На руках виднелись следы ожогов, а левую щеку и шею прорезал ярко-красный шрам. Осторожно поглядывая на Гофман, Снуп прошла мимо рядов кабинок, пока женщины не оказались в двух метрах друг от друга. Гофман поняла, что смотрит на ноги Снуп. К подошвам ее ботинок крепились металлические решетки размером в тысячу квадратных сантиметров. Гофман догадалась зачем. И восхитилась. По краям висели засохшие кишки крыс-зомби.

– Я знаю, на что это похоже, – сказала Снуп. – Как будто я вас обманула. В этом есть доля правды. Но я поняла, что такие люди, как вы – одинокие, – привыкают мыслить определенным образом и не видят общую картину. Они забывают, что такая картина вообще есть. Но она есть. Картина целого мира.

– Поменьше болтайте там! – раздался из вестибюля мужской голос. – Они на подходе.

Взгляд Снуп скользнул к двумстам четырнадцати папкам на полках, рядом с которыми, как с досадой отметила Гофман, лежала пластиковая пленка. Гофман не успела все упаковать.

– Это?.. – Снуп понизила голос до шепота. – Это все?

Гофман кивнула.

Снуп обернулась и крикнула:

– Харт, Левенштейн! Баррикадируйтесь! Нам нужно время!

В вестибюле стало оживленнее, но никто не жаловался; мужчины без лишних слов оперативно принялись за дело. Снуп повернулась обратно и пожевала губами.

– Да, – признала она, – нам это нужно.

Гофман подумала, что должна бы чувствовать печаль, но чувствовала только легкость. Эти папки были ее крестом десять лет.

– Я хочу вас заверить, – сказала Снуп, – что мы об этом позаботимся. То, что вы собрали, Этта, дороже всего золота в мире. Если хотите начать все сначала – а там, где я живу, мы начали все сначала, – вам нужно знать историю. Вы должны знать, что и где пошло не так. Я знаю, вы считаете, что архив здесь в большей безопасности. Знаю, вы боитесь, что, унеся его, мы подвергнем архив риску. Но мы уже раньше такое делали, мы…

– Забирайте, – сказала Гофман.

– Вы же понимаете, я не давлю. – Снуп колебалась.

– Никто больше не звонит, – сказала Гофман. – Кроме вас. Вам можно.

– Хорошо, – осторожно кивнула Снуп. – Спасибо. У нас есть бронированный фургон, вы скоро его увидите. Мы можем все перевезти. Но мы надеемся забрать не только архив. Каждой библиотеке нужен библиотекарь, Этта.

Гофман по ночам прокручивала в голове множество сценариев этой встречи, но такого неожиданного предложения там не было ни разу. Она знала, что реакцию по ее лицу не прочитать, поэтому Снуп могло показаться, что ей все как об стену горох. Но эта стена была мягкой, и слова Снуп подействовали на Гофман так, что голова закружилась, колени задрожали, мысли вообще спутались.

Прошло какое-то время. Какое именно? Гофман стояла, прислонившись к рабочему месту Энни Теллер, и сжимала вспотевшими ладонями распечатанную фотографию Тауны Мэйдью. Оглянувшись, увидела, что Снуп протягивает ей флягу, а по бокам от нее стоят двое мужчин, оба в хоккейных шлемах, в таких же кожаных костюмах и с поясами для инструментов. Но смотрят совсем иначе, брезгливо. Гофман не поняла почему. Что они такого мерзкого увидели? Да еще после всего, что им довелось лицезреть там, снаружи?

Гофман проследила за их взглядами и поняла, что смотрят на нее. Она вспомнила вдруг, что одежда у нее не в лучшем состоянии: на спортивных штанах с полсотни дыр, оттуда торчат нитки, похожие на реснички, самые критические прорехи скреплены скобами. Скобами? Она сумасшедшая? Сквозь дыру в промежности виднелось нижнее белье. Лучший из ее свитеров был на четверть съеден мышами и заклеен скотчем. На рубашке под ним были пятна от еды, накопившиеся за десять лет.

Мужчины перевели взгляд на ее лицо, и Гофман попыталась вспомнить, когда последний раз смотрелась в зеркало. Примерно полтора года назад она гаечным ключом вырвала третий зуб. Единственное, чего не было в РДДУ, – это зубной пасты. Зубы жутко посерели, пожелтели, побурели. Да и лицо стало ужасным. Потрескалось от сухого воздуха, покрылось плесенью и пылью, даже пятнами грибка. Гофман была очень бледной: здание строили на века, и окна тут не открывались. Волосы как будто вытащили из слива – липкие, спутанные, сальные лохмы.

На столе Энни Теллер валялись остатки вчерашнего ужина. Неужели чашка с дохлыми жуками так их шокировала? На Седьмом году богатая белком пища закончилась, и, руководствуясь книгой по выживанию в походах, где описывалась энтомофагия, Гофман начала питаться насекомыми. Рядом с чашкой – тарелка: гранола с мотыльками, муравьями, сверчками и комнатными мухами.

Она сама стала насекомым, а по шкале эмпатии ни одно существо не оценивалось ниже. Она почувствовала то, чего не испытывала уже целую вечность. Стыд. До 23 октября Этта Гофман отвергала многие атрибуты цивилизации, но теперь зашла слишком далеко. Ей потребовалось увидеть трех человек воочию, а не в историях, чтобы это понять.

Библиотекарь. Гофман поняла, что без работы на стенку полезет. Ее посещали суицидальные мысли, но ей, худшему собеседнику в мире, предложили работу, на которую Гофман не могла и надеяться. Должность библиотекаря. Даже имея лишь самое смутное представление об этом, она готова была принять предложение, покинуть это место, научиться вести себя иначе. Возможно, это будет самым трудным ее решением, но зато превратит ее из насекомого обратно в человека.

Слово выпорхнуло мотыльком, прежде чем Гофман поняла, что говорит:

– Да. Да. Да.

И покивала на случай, если ответ прозвучал неубедительно. Снуп положила руку ей на плечо, и Гофман уставилась в пол. Она не переносила чужих прикосновений, и теперь, после стольких лет, наверное, даже в толчее общественного транспорта ощутила бы угрозу нападения. Она отпрянула. Снуп вздрогнула. Гофман вновь охватил стыд, разросшийся до чудовищных размеров. Она почти услышала, как мерзко хлюпнул ее убогий, грязный, потный свитер.

– Мы приведем вас в порядок, – словно извиняясь, прошептала Снуп. – Возьмем немного воды, но не беспокойтесь. Там, куда мы направляемся, воды очень много.

На 4187-й день, в 5:18, Этта Гофман вышла из здания РДДУ. Вышла второй, сразу после Снуп, которая держала нож и стальную трубу. Гофман придержала дверь Ленни Харту и Сету Левенштейну. Они начали грузить архив на две тачки с резиновыми колесами, а затем во что-то вроде детского фургона, только в два раза больше, с огромными шинами, стальным капотом и с написанным на борту именем – Джульетта. Пока грузили, морщились, будто так получится тише.

Гофман тоже сморщилась, потом замерла, на секунду забыв, как дышать. Она уже больше четырех тысяч дней не дышала свежим воздухом, только через маслянистые воздухозаборники, ржавые шахты, пыльную вентиляцию. Возвращение в мир – перерождение – далось тяжело. Яркие цвета резали расширенные от ужаса глаза, от горечи листьев першило в горле, сладость цветов щекотала язык. От испарений горячего бетона заболели носовые пазухи, принесенная ветром грязь, словно пчелы, оседала на коже. Мир был шумным. Жужжание, мурлыканье, щелчки и звон послужили фанфарами для первого выхода Гофман в невообразимые просторы.

Снуп уже приучилась держаться на расстоянии. Подняла руки с оружием.

– Видите вот это? Я о вас позабочусь.

Никто никогда не говорил Этте Гофман ничего подобного, и раньше она думала, что ей все равно. Оказалось, нет. Эти слова, подкрепленные видом мощной, хорошо защищенной Снуп, проникли в кровь Гофман и придали ей сил, которых она так долго не находила. Она подставила щеки хлещущему ветру, открыла глаза, которые защипало от яркого солнца. Дальше по кварталу, между двумя зданиями, о существовании которых она забыла, сквозь заросли продирался зомби. Но Гофман не боялась. Рядом была Снуп. Ленни Харт и Сет Левенштейн тоже были наготове. В мире оказалось столько возможностей, что она отказывалась верить, что конец один. Концов должно быть бесконечно много. Хм, понесло ее в лирику. Может, она и вправду Поэтесса, кто знает.

Дел у Гофман здесь практически не осталось. О многом говорит, правда? Сеть Мертвецнет имела мало общего с прежним интернетом, но с помощью Сета Левенштейна Гофман подтвердила все внесенные изменения данных. Раскидать по местам фрагменты правительственных сайтов было легко. Сложнее всего было решить, чем их наполнить. Гофман уставилась на сообщение, которое написала десять лет назад.

У ВАС ВСЕ ХОРОШО? ПОЗВОНИТЕ.

Эти пять слов, самый первый вопрос, сотворили чудеса. Она убедила потерявших веру, что кто-то захочет их услышать. А если одному человеку не все равно, то должны найтись и другие, правда? И что она могла написать вместо этого теперь, когда все кончилось?

Гофман думала об этом всю ночь, не в силах заснуть, потому что Снуп велела ей принять ванну, и теперь тело было теплым и скрипело. Проснувшись вместе с остальными еще до рассвета, она в последний раз села за стол Энни Теллер и провела кончиками пальцев по клавиатуре, все еще размышляя.

– Этта, – сказала Снуп. – Пора идти.

Гофман удалила пять слов. Они исчезли – будто и не было никогда. Без единой ошибки она напечатала новый текст, почти не отличающийся от старого, но призванный придать человеку сил и утешить.

ВСЕ У ВАС ХОРОШО.

Снуп поразилась, что у Гофман не было личных вещей, не считая кружки и поясной сумки со смартфонами для записи будущих историй. Гофман огляделась, просто чтобы убедиться, что ничего не забыла. Ее взгляд остановился на фотографиях, которые она прикрепила к рабочему месту Энни Теллер. Она забрала два своих любимых снимка. Энни Теллер в стильной футбольной форме, с довольной улыбкой на лице. Тауна Мэйдью в постели, еще сонная, в лицо лезет трехцветная кошка.

Достав из ящика стола ножницы, Гофман срезала с фотографий лишнее и с помощью скотча наконец свела вместе двух подруг. То, что получилось, убрала в поясную сумку.

– Я готова, – сказала Гофман. Она лгала, но ложь всегда давалась ей легко.

Зомби в соседнем квартале был старым и медлительным. Ленни Харт указал битой на двух других, появившихся из тени. Сет Левенштейн взялся за ручку «Джульетты». Снуп подняла брови, глядя на Гофман.

Та сделала глубокий вдох, впитывая как можно больше кислорода из уличного воздуха. У нее защипало легкие, перед глазами все поплыло. Должно быть, именно так ощущается катание на американских горках. Гофман пожалела, что никогда не каталась на них в беззаботные времена, когда мозг еще можно было обмануть ложной опасностью. Кивнула.

Они направились по проселочной дороге между одним и другими зомби. Сперва Гофман шагала нетвердо – не только потому, что дорогу размыло из-за прорыва водопровода, но еще и потому, что Ленни Харт смастерил ей пластины от крыс и привинтил к подошвам. Чтобы ходить, надо было держать баланс одной ногой и делать более длинные шаги, но ей нравилась эта сосредоточенность. Она не хотела спотыкаться и поднимать шум. Последние десять лет люди доверяли Гофман, но такое доверие оказали впервые. Она тоже должна им доверять. А значит, с ними надо разговаривать так же, как со звонившими.

– Только крысы, собаки и шимпанзе? – спросила она.

– Мы слышали о дельфинах, но доказательств, само собой, не видели, – сказала Снуп. – Теперь курицы. Увидите куриц – дайте нам знать, их на удивление трудно пристрелить. Вот чего не хватало – это куриц-зомби, серьезно.

Но Снуп улыбалась, и Гофман снова опустила взгляд. Во-первых, чтобы проконтролировать шаг, а во-вторых, что более важно, – чтобы унять колотящееся сердце.

– Дам вам совет, – сказала Снуп. – Если наступите в грязь, не останавливайтесь, иначе пластины утонут. Вашингтон слишком грязный. Говорят, насосы здесь вышли из строя в первый же месяц. Вода затопила все, что могла. Сейчас мы находимся на возвышенности, но позже вы увидите, что вдоль всей кольцевой дороги стоят плотины, как у бобров. Вы, наверное, знаете, что Вашингтон построили на болоте? Что ж, болото вернулось.

Ленни Харт тихо свистнул. Снуп подняла голову, и Гофман посмотрела туда же. В квартале от них было еще трое зомби. Ленни ткнул битой в сторону нужного перекрестка – на этот раз более энергично, – и все ускорили шаг.

– Наверное, я схожу с ума, – сказала Снуп, – но они, похоже, становятся все медленнее.

Они свернули на север. Гофман смотрела, как за ними следует троица зомби. Они и правда казались медлительными. Но было в словах Снуп кое-что, что взволновало ее, а раскрылось только через пятнадцать минут, неспешно и красиво, как рассветное солнце, поднимающееся над горизонтом. Ее интонация.

Снуп не называла зомби «Они», с большой буквы. Она называла их «они».

Едва уловимое различие, которое могло бы изменить мир.

Гофман, к недоумению ее родителей, никогда раньше не плакала и никогда уже не будет плакать. Этот момент навсегда отложился в ее памяти как самый трогательный.

– Этта, – обратилась к ней Снуп, – все хорошо. Все у вас хорошо.

«Все у вас хорошо». Будь Гофман суеверной, решила бы, что это добрый знак. Она не подняла глаза на свою спасительницу. Хотела обрести под ногами твердую почву, пока Второе Средневековье не канет в лету окончательно и она не сможет уверенно идти по новому пути. Услышав, что Снуп терпеливо молчит, Гофман поняла, что можно задать еще несколько вопросов. Но хотела получить ответ только на один.

– Имя, которое вы мне назвали… это ваше настоящее имя?

– Конечно, – рассмеялась Снуп. – А ваше?

– Этта Гофман, – сказала Гофман, примеряя имя, как платье, и проверяя, сидит ли оно по-прежнему.

– Приятно снова с вами познакомиться, – сказала Снуп. – Я Шарлин Рутковски.

«Живые мертвецы»: этот оксюморон вызывал множество вопросов, и самый большой был «кто есть кто?». Когда жизнь и смерть страшат одинаково и едва можно отличить живых от мертвых, стоит ли бояться перейти границу? Возможно, Гофман поставит перед собой новую цель – понять разницу. Возможно, там, куда они направляются – в местечке, которое Шарлин Рутковски называла «Мутной Заводью», – все смогут сосуществовать. И фотография Энни Теллер и Тауны Мэйдью, распечатанная на принтере, окажется пророческой. Попробовать стоило. Прошли ночь, рассвет и день мертвецов – как бы кто это ни называл, – и, может быть, там, куда они (не Они) идут, все вместе будут писать дневники, питать надежды и вырабатывать новые принципы и правила выживания.