Рано утром после этих событий двое – капитан и его пленный – сидели в палатке командира. Их разделял стол. На нем среди бумаг, личных и частных, написанных офицером за ночь, лежали и найденные у Брюна документы, уличавшие его в шпионаже. Арестованный провел ночь в соседней палатке, без охраны. Они позавтракали и теперь курили.

– Мистер Брюн, – сказал капитан Хартрой, – вы, вероятно, не понимаете, как я узнал вас в этом обличье и как я узнал ваше имя.

– Я и не стремился узнать, капитан, – произнес пленник негромко, но с достоинством.

– Тем не менее я хочу, чтобы вы знали. Конечно, если мой рассказ не будет слишком болезненным для вас. Вы удивитесь, но я знаю вас давно. Осенью тысяча восемьсот шестьдесят первого года вы были рядовым в полку штата Огайо и слыли храбрым и надежным солдатом. К печальному удивлению ваших командиров и товарищей, вы дезертировали и перешли на сторону врага. Однако вскоре вас взяли в плен в бою, опознали, отдали под трибунал и приговорили к расстрелу. До приведения приговора в исполнение вас поместили в пустой железнодорожный вагон, стоявший в тупике, и даже не заковали.

– В Графтоне, штат Виргиния, – сказал Брюн, стряхивая мизинцем пепел сигары. Руки его не дрожали.

– В Графтоне, штат Виргиния, – эхом отозвался капитан. – Однажды темной грозовой ночью солдат, который только что вернулся с долгого, утомительного марша, был назначен вас охранять. Он сидел у входа в вагон, расположившись на ящике с сухарями. Винтовка была заряжена, и штык примкнут. Вы сидели в дальнем углу, и у него был приказ застрелить преступника, если тот попытается подняться.

– Необязательно это было делать самому, можно было вызвать начальника караула.

– Да, конечно. Долгие часы в тишине сморили часового, природа взяла свое, и он заснул, хотя сон на посту – серьезное воинское преступление, и тот, кто это сделал, должен быть расстрелян.

– Тем не менее вы заснули…

– Так, значит, вы узнали меня? Вы все время знали, что это был я?

Капитан поднялся и взволнованно заходил по палатке. Лицо его вспыхнуло, серые глаза потеряли холодный, безжалостный блеск, который увидел поверх целившего в него ствола револьвера, и чудесным образом потеплели.

– Да, я узнал вас, – просто ответил шпион, – в тот самый момент, когда вы явились и потребовали сдаться. В той ситуации, то, что я вспомнил, едва ли сгодилось мне. Возможно, я – предатель, наверняка – шпион, но не попрошайка. Вот уж увольте.

Капитан остановился и оказался лицом к лицу с арестованным. Когда он заговорил вновь, голос его звучал хрипло:

– Мистер Брюн, безотносительно к тому, чем позволяет быть вам ваша совесть, вы спасли мою жизнь – ценой собственной, как тогда вы могли полагать. До вчерашнего дня я был уверен, что вас давно нет в живых. Вам всего и нужно было – выйти из вагона и убежать. И я бы занял ваше место перед расстрельной командой. Вы проявили божественное сострадание. Вы пожалели меня. Дали возможность поспать, присматривали за мной, а когда пришло время менять караульного и уличить в совершенном преступлении, мягко разбудили меня. Ах, Брюн, Брюн… как великодушны вы были! Как это благородно.

Голос капитана сорвался, лицо исказилось, и слезы потекли по щекам на бороду. Он рухнул на скамейку у стола, оперся на него локтями, с силой сжал лицо руками и в отчаянье застонал.

Внезапно тишину разорвал звук горна – трубач трубил «общий сбор». Капитан словно очнулся и поднял мокрое от слез лицо – оно было бледным. Снаружи слышалось движение солдат – они строились в шеренги, сержанты подгоняли своих подчиненных; и вот дружно грянули барабаны. Капитан заговорил снова:

– Мне следовало сознаться в том, что случилось. Рассказать о вашем великодушии. Возможно, мое признание могло спасти вас от наказания. Сотни раз я хотел сделать это, но боялся бесчестья. Кроме того, приговор, который вам вынесли, был справедлив. О Господи! Хочу верить, что небеса простят меня! Я ничего так и не сказал. А вскоре мой полк перебросили в Теннесси, и я никогда больше о вас не слышал.

– В тот раз все обошлось, – сказал Брюн без эмоций. – Я сумел сбежать и вернулся к своим знаменам – присоединился к войскам южан. Кстати, могу добавить, прежде чем дезертировать из армии северян, я просил дать мне отставку на основании изменившихся убеждений. Но вместо этого меня подвергли наказанию.

– Да, тогда обошлось. Но если бы в тот раз я был наказан за свое преступление, а вы великодушно не подарили мне жизнь, которую я принял без благодарности, теперь бы вы не оказались перед лицом смерти.

По лицу пленника пробежала тень удивления. Он поднял глаза на капитана. В этот момент в палатку вошел лейтенант, адъютант командира.

– Капитан, – сказал он, – батальон построен.

С видимым усилием капитан вновь овладел собой. Он повернулся к вошедшему офицеру и произнес:

– Лейтенант, отправляйтесь к капитану Грэму и скажите, пусть берет командование на себя, выведет батальон и выстроит его вдоль бруствера. Этот господин – шпион и предатель. Его следует расстрелять перед строем солдат. Он пойдет с вами, без оков и охраны.

Лейтенант вышел из палатки. Мужчины поднялись и обменялись церемонными поклонами. Затем, не мешкая, Брюн удалился.

Через полчаса старый негр-повар, единственный, кто кроме командира оставался в лагере, был так напуган звуком ружейного залпа, что уронил в огонь чайник. Но испуг и шипение углей не помешали ему расслышать одиночный выстрел из револьвера, разрешивший счеты капитана с жизнью, за которую совесть уже не позволяла ему держаться.

Капитана похоронили в соответствии с инструкциями, которые он изложил в своей посмертной записке: без всяких воинских почестей – так же, как и расстрелянного шпиона и дезертира. Так они и лежат рядом, у подножья горы, в своих безымянных могилах.