Капитан Пэррол Хартрой стоял возле поста на линии сторожевого охранения и вполголоса разговаривал с часовым. Этот пикет располагался на проселке, который рассекал расположение части капитана. Лагерь отстоял на полмили от пикета и не был виден отсюда. Судя по всему, офицер давал указания солдату. Впрочем, возможно, он просто расспрашивал его – все ли спокойно впереди. Пока эти двое стояли и разговаривали, со стороны лагеря к ним, небрежно насвистывая, приблизился человек. Часовой тут же остановил его. Нетрудно было понять, что это гражданский. Это был высокий мужчина, одетый в грубую, кустарной выделки одежду неопределенного грязно-желтого цвета – тогда его называли ореховым. В последние дни Конфедерации почти все южане носили подобное платье. На его голове нелепо топорщилась шляпа. Некогда белая, она давно утратила свой первоначальный цвет. Из-под нее торчала масса неровных волос, давно не знавших ножниц и гребешка. Лицо человека невольно привлекало взгляд: у него был широкий лоб, тонкая переносица и худые, впалые щеки. Рот потерялся в черной, нечесаной бороде – такой же запущенной, как и волосы. Глаза были большими и внимательными, смотрели пристально, выдавая в своем владельце человека умного, волевого и упорного в достижении своих целей – так сказали бы о нем физиономисты, если бы им представилась возможность заглянуть в его глаза. В общем, за таким человеком стоит приглядывать. Впрочем, и вы наверняка будете под его присмотром. В руках у него была свежесрезанная палка, которую он использовал как посох, прохудившиеся и изрядно стоптанные ботинки были белы от пыли.

– Покажите пропуск! – приказал часовой. Говорил он нарочито сурово – более сурово, нежели требовала обстановка. Но рядом стоял командир, и он наблюдал за действиями своего солдата.

– А я думал, вы меня помните, генерал, – спокойно отвечал путник, доставая бумагу из кармана пальто. Нечто, почти неуловимое в тональности произнесенной им фразы, указывало на ироничное отношение к происходящему. Вероятно, это и помешало часовому воспринять повышение в звании с обычным для такого случая благодушием. – Да вам, поди, положено так выспрашивать-то, – добавил прохожий добродушно-примирительно.

Опершись на винтовку, солдат молча изучал бумагу, затем, не говоря ни слова, вернул документ владельцу и вернулся к командиру. Штатский зашагал, бодро насвистывая. Вскоре он уже находился на территории южан, а затем – там, где дорога делала поворот и ныряла в редкий лесок, – и вообще скрылся из виду. Внезапно офицер выхватил из кобуры револьвер и побежал в том же направлении, оставив часового в замешательстве. Впрочем, этот достойный джентльмен довольно быстро справился с эмоциями и вновь напустил на себя вид самоуверенный и флегматичный, – каковой и полагал самым подобающим для человека военного и облеченного полномочиями.