Губернатор шел по следам раненого солдата и вслед за ним «отважно пробивался сквозь заросли». Одежда его пребывала в полном беспорядке, он был несколько смущен и растерян. За исключением нескольких прозвучавших выстрелов со стороны противника, за его спиной теперь было тихо. Вероятно, враг, неуверенный относительно количества и характера войск, противостоявших ему, теперь накапливал силы для решающего удара. Беглец почувствовал, что у него появился реальный шанс спасти себя на благо государства. Он воззвал Провидение поспособствовать ему, но, когда перепрыгивал через русло ручья, нога подвернулась, и он повредил лодыжку. Увы, теперь он не мог продолжать свой путь, поскольку был слишком толст, чтобы прыгать на одной ноге. После нескольких шагов, уже более не в состоянии терпеть невыносимую боль, он присел на землю, проклиная собственную неспособность двигаться и войну, которая стала тому причиной.

Неподалеку вновь вспыхнула ожесточенная перестрелка, и кругом засвистели пули. Затем раздались два стройных залпа и послышались крики солдат, идущих в атаку, следом басовито заговорило орудие. Губернатор понял, что солдат Армстеда пытаются окружить, а те ожесточенно сопротивляются. Вскоре с поля боя вновь потянулись раненые – некоторые шли попарно, а кто и по три, поддерживая друг друга. Губернатор закричал, прося их о помощи, но они были глухи к его словам и скрылись в подлеске. Тем временем стрельба явно приблизилась, и раненых сменили здоровые. Они двигались твердым шагом, поминутно останавливаясь, перезаряжали ружья и стреляли в сторону противника. Двое или трое из них упали и, как он мог видеть, остались лежать неподвижно. Впрочем, у одного хватило сил, чтобы предпринять попытку ползти. Его товарищ остановился и мрачно посмотрел на несчастного бедолагу, затем выстрелил и вложил новый патрон в патронник.

Во всем этом не было ничего от привычного военного великолепия – никакого намека на славу. Даже в том бедственном положении, в котором оказался губернатор, он не мог не сопоставить то, чему был свидетелем, – с теми великолепными смотрами и парадами, что устраивались в его честь, – с блеском мундиров и эполет, музыкой, развевающимися знаменами и торжественным маршем. То, что он видел, было уродливо и вызывало лишь отвращение: все, что было возвышенного в его душе, восставало и содрогалось от дурного вкуса.

– Тьфу! – бормотал он, дрожа. – Какое скотство! В чем оно – обаяние войны? Где возвышенные чувства, преданность, героизм?..

Где-то рядом, там, откуда приближался враг, послышался нарочито спокойный распев капитана Армстеда, отдающего команды:

«Внимание! Го-отовься! Це-елься! Огонь!»

Нестройный залп немногих винтовок был, однако, отчетливо слышен на фоне общего шума. Затем вновь зазвучал тот же фальцет:

«Прекратить стрельбу! На-азад! Бе-егом! Марш!»

Через минуту, доселе невидимые, остатки отряда северян прошествовали мимо губернатора. Они двигались редкой цепью и были довольно далеко от него. Замыкал движение их капитан. Губернатор окликнул его по имени, но тот не услышал. Из леса на опушку в великом множестве высыпали солдаты в сером. Они двигались прямо на беспомощного штатского, и тот, собрав остаток сил, попытался подняться. В этот момент капитан обернулся и увидел его. Быстро, но с той же торжественной напевностью, зазвучала команда: «Солда-аты… стой!» Солдаты остановились и (как диктует устав) повернулись лицом к врагу. «В ли-инию! Опа-асно-ость спра-ава!» – и они построились, и примкнули штыки к ружьям, и взяли их на изготовку. «Ускоренным маршем. На защиту губернатора своего штата. В атаку. Ма-а-арш!»

Только один солдат не подчинился этой команде. И то только потому, что его свалила пуля. Остальные с боевым кличем бросились в атаку. Капитан был ближе всех к губернатору и успел первым. Но почти одновременно с ним подбежал и один из вражеских солдат. Это был человек огромного роста, без фуражки и с бритой, совершенно голой головой. Он наступал на капитана, словно дубиной, вращая над головой винтовкой. Но тому удалось рукой отбить ружье. И хотя рука, скорее всего, у него была сломана, он сумел поразить гиганта саблей в грудь. Тот упал, но тотчас же, как тигр, на капитана налетел другой южанин и повалил на землю, вцепившись обеими руками в горло. При этом офицер с противником упали на губернатора, который вновь попытался подняться. Но подоспевший сержант-северянин ударил врага штыком, а затем сумел несколькими ударами руки разомкнуть кисти на шее капитана. Когда офицер сумел подняться, он был уже недосягаем для противника: солдаты заслонили его и схватились с противником в рукопашную. Хотя их было совсем немного, они сражались отчаянно и отважно – куда решительнее, нежели их более многочисленный противник. Впрочем, врага можно было понять – с обеих сторон почти у всех винтовки были разряжены, а времени, чтобы перезарядить их, ни у кого не было. Но у северян штыки были примкнуты, а у южан – нет, и они в лучшем случае могли орудовать своими винтовками как дубиной или драться руками. Звуки схватки напоминали звуки боя быков: будто гулко сшибались рога, глухо и сильно сталкивались лбы, слышались надсадные вскрики и храп, возгласы, лишенные слов, и особенно отчетливо было слышно, когда в живую плоть вонзался штык и разрывал тело. Капитану наконец удалось освободиться, и он бросился в гущу сражения: левая рука у него беспомощно повисла, но в правой он сжимал полностью заряженный револьвер, и теперь тот сеял смерть, безжалостно выкашивая солдат в сером. Но ряды его подчиненных таяли, и даже примкнутые штыки не могли спасти их. Вскоре их осталось человек пять или шесть, и они встали спина к спине, готовые к последнему бою. Несколько минут, и их бренное существование завершилось бы.

Внезапно справа раздались частые выстрелы, и все увидели, как из леса выкатилась линия солдат федеральной армии, а вслед за ними в лесу угадывались и еще солдаты, их было много, и они спешили навстречу южанам!

И тогда те, кто недавно бежал в атаку, не обращая внимания на солдат капитана, развернулись и с удесятеренной энергией инстинктивно бросились на горстку северян, все еще отбивавших натиск южан. В своем натиске они не применяли оружия, да и разве можно было воспользоваться им в такой давке! Они растоптали их, вдавили в землю их искалеченные тела, они ступали по шеям, по лицам, они шли по чужим и по своим, а затем, с измазанными кровью ногами, присоединись к общему бегству. И все кончилось.