Лейтенант Джордж Тарстон служил при штабе нашей бригады. Он появился здесь недавно. Его предшественник был убит в бою. Тарстон нам сразу не понравился. Он был необщителен, даже замкнут. Впрочем, у меня было мало времени, чтобы достаточно узнать его. На марше или в летнем лагере, на зимних квартирах или на привале, в любую погоду, обязанности офицера-топографа заставляли меня работать с великим напряжением сил. Дни напролет я не покидал седла и часто засиживался за полночь, вычерчивая карты и составляя отчеты. То была трудная и опасная работа: чем ближе к расположению противника мы могли подобраться, тем точнее и ценнее становились мои полевые дневники и итоговые карты. Это было дело, в котором опасность не принималась в расчет и человеческая жизнь почти ничего не стоила. Иногда десятки, а то и сотни солдат вступали в безнадежную схватку с мощным сторожевым охранением противника. За стремительной атакой, скоротечным, но кровопролитным боем следовало неизбежное отступление. Десятками человеческих жизней часто оплачивались сведения о переправе или точке пересечения двух дорог. Эти жестокие схватки навечно запечатлелись в моей памяти яркой и, вероятно, неизгладимой картиной, – нетленной, в отличие от моих дневников и карт, – с треском карабинов, сверканием сабель и скачущими всадниками… В историю моей жизни они вписаны кровавыми, несмываемыми буквами.

Однажды утром, когда все приготовления к очередной экспедиции были закончены и я уже занял свое место во главе эскорта, ко мне подъехал лейтенант Тарстон и спросил, не буду ли я возражать, если он присоединится к нашему отряду. Согласие командира бригады у него уже имелось. Надо сказать, что в тот раз дело нам предстояло особенно серьезное и опасное. Я нервничал и поэтому ответил довольно резко:

– Вовсе нет. Однако не могу понять, зачем вам это нужно и что вы собираетесь там делать. Вы не топограф. А моим сопровождением командует капитан Берлинг.

– Ну что ж, тогда я поеду в качестве зрителя. – С этими словами он отстегнул портупею с саблей и вынул револьверы из кобур. Обернувшись, он передал их своему денщику и приказал оставить их в палатке.

Только теперь я понял всю жестокость своего необдуманного ответа. Я понимал, что в предстоящую экспедицию без оружия ехать просто опасно, но исправлять положение было уже поздно, и ничего не сказал.

До середины дня все шло своим чередом. Около полудня мы выехали на открытое пространство и в этот момент были атакованы. Мой эскорт спешился и повел бой по обеим сторонам дороги. Один лишь Тарстон не покинул седла и даже не отъехал в сторону. Дорога жестоко обстреливалась, рвались снаряды, слышался визг картечи. Казалось, ничто живое не могло уцелеть под ее смертельным дождем. Тарстон бросил поводья на шею лошади и сидел в седле очень прямо. Руки он скрестил на груди. Вскоре близкий разрыв поверг его на землю. Лошадь была убита. С обочины, отбросив бесполезный карандаш и забыв про свой дневник, я видел, как медленно он приходил в себя после падения, пытаясь утвердиться на ногах, медленно поднимался с земли. Батарея южан прекратила огонь. В тот же миг мы все увидели, как вниз по дороге со скоростью молнии несется вражеский всадник. В руке его блеснул клинок. Когда Тарстон заметил его, между ними было полсотни шагов, не больше. Собрав силы, он выпрямился и снова скрестил руки на груди. У него было еще несколько мгновений, чтобы избежать гибели, но он был слишком горд и не использовал свой шанс. Оружия у него не было – мои недружественные слова разоружили его: в нашей экспедиции он был всего лишь зрителем. Мы смотрели, затаив дыхание. Еще мгновение, и смерть была бы неминуема, но благословенная пуля свалила врага на пыльную дорогу. Он упал так близко от Тарстона, что по инерции, уже мертвый, прокатился еще несколько метров и остановился только у самых ног лейтенанта. В тот же день, вечером, я разыскал Тарстона и, как мог, извинился за свои слова.

Около месяца спустя нашей бригаде был отдан приказ атаковать левый фланг противника. Атака была плохо подготовлена. Перед нами лежала совершенно незнакомая и к тому же сильно пересеченная местность. Склоны холмов поросли редкими низкорослыми деревьями. Всем конным офицерам, включая командира бригады и его штаб, солдатам пришлось оставить лошадей и воевать в пешем строю. Когда дело дошло до рукопашной, мы потеряли Тарстона из виду и, лишь когда бой уже затихал, нашли его жестоко израненным и без сознания. Его отправили в Нэшвилл, штат Теннесси. В госпитале он провел несколько месяцев, но в конце концов вернулся обратно в часть. Он почти ничего не рассказывал. Из его скупого повествования мы могли узнать совсем немногое: Тарстона ввели в заблуждение, и он пошел не в ту сторону – прямо на врага, наткнулся на южан, и его подстрелили. Но одного из свидетелей этого инцидента мы захватили в плен, и он сообщил нам подробности: «Мы лежали в цепи, а он шел себе прогулочным шагом, прямо на нас, – рассказывал солдат. – Мы вскочили все разом, как по команде, и нацелили ружья ему в грудь. Он стоял так близко, что ружейные стволы почти касались его. „Бросай саблю и сдавайся, проклятый янки!“ – крикнул кто-то. Ваш лейтенант окинул взглядом цепь. Потом скрестил руки на груди и с вызовом сказал: „Не стану!“ Если бы мы все выстрелили одновременно, его бы разнесло в куски. Но многие не выстрелили. И я тоже не смог. Ничто на свете не заставило бы меня сделать это».

Если человек хладнокровно глядит в глаза смерти и не ищет у нее снисхождения, им нельзя не восхищаться. Может быть, и у Тарстона непреклонная гордость и скрещенные на груди руки означали бесстрашие высшей пробы? Возможно. Но мне приходилось слышать и другие мнения. Однажды за обедом (Тарстон тогда отсутствовал) мы отчего-то вспомнили вдруг о нем и его безрассудных поступках. В разговор вмешался наш квартирмейстер, заика и неисправимый пьяница. Он сказал:

– Эт-то его собственный спо-способ б-борьбы с естественным чу-чувством с-страха.

– Что? – не выдержал я. Кровь бросилась мне в голову. – Тарстона сейчас здесь нет, а вы смеете утверждать, что он трус?

– Вы нев-верно меня п-п-поняли. Если бы он бы-был трусом, он не с-стал бы бо-бороться с этим чу-чувством, – с добродушной улыбкой ответил квартирмейстер. – А если бы он бы-был здесь, я бы не осмелился го-говорить о нем.

Джордж Тарстон – этот отчаянный смельчак, умер незавидной смертью. Наша бригада была отведена на отдых и стояла лагерем. Мы раскинули палатки в лесу, в тени огромных деревьев. Нигде кроме Теннесси не видел я таких гигантов. К верхней толстой ветви одного из них какой-то рисковый честолюбец привязал две веревки около ста футов длиной и сделал качели. Это было захватывающее зрелище, когда кто-нибудь, раскачав доску, на мгновение зависал метрах в пятнадцати над землей, а затем с головокружительной быстротой несся по дуге сначала вниз, а потом вверх и снова, на неуловимый миг остановившись, срывался вниз. Едва ли человек, ни разу не испытавший щемящий восторг полета, может представить состояние новичка, затеявшего испытать себя на этих качелях. Тарстон никогда не катался на качелях. Но однажды утром, выйдя из палатки, он попросил объяснить, как это делается. В считанные минуты он овладел нехитрым мальчишеским искусством. Он раскачивался и взлетал все выше и выше и вот уже пересек ту незримую черту, до которой осмеливались подниматься только самые отважные из нас.

– О-остановите его, – сказал квартирмейстер. Он только что позавтракал и вышел из палатки. – Он не-не зна-знает, что если ка-качели пеперевернутся…

Но этот сильный человек врезался в воздух все энергичнее, а дуга, по которой он взлетал вверх и несся вниз, все удлинялась. Его тело, слитое с доской качелей, на каждой высшей точке полета уже замирало в абсолютно горизонтальном положении. Но если он хоть раз взлетел выше, смерть неминуемо настигла бы его: при движении вниз внезапное напряжение ослабшей наверху веревки вырвало бы ее из рук. Все понимали эту опасность, и все кричали ему, махали руками и подавали знаки, чтобы он перестал раскачиваться. К месту, где длился этот страшный аттракцион, со всех сторон лагеря, что-то крича, бежали люди. Внезапно, когда Тарстон снова почти достиг верхней точки своей дьявольской дуги, все крики разом смолкли.

Тарстон и качели разделились – это все, что можно было понять: обе руки одновременно выпустили веревку, доска, на которой он только что стоял, медленно откатывалась назад. Сила инерции несла Тарстона вперед и вверх, но теперь траектория его движения изменилась, – он перемещался по разомкнутой кривой. Ноги его были сомкнуты, и он летел выпрямившись. Натянутый, как струна, он казался даже неподвижным. Возможно, его полет вместился в мгновение, но мне казалось, что он длится вечность. Я закричал (а может быть, только хотел закричать, – кто знает?): «О боже! Почему же он летит все время вверх и вверх? Неужели он никогда не остановится?» Он уже не летел, а, казалось, парил и теперь проплывал совсем рядом с ветвями раскидистого дерева. Одна из них сейчас почти касалась его. Я помню чувство восторга, вдруг захлестнувшее меня, когда я представил, что вот сейчас он ухватится за нее и спасется. Помню, я даже успел подумать: выдержит ли ветка его вес? Но Тарстон проплывал уже над нею. Вот он миновал крону, она осталась внизу. Его силуэт четко обозначился на голубом небесном своде… С той поры минуло много лет, но и сейчас перед моими глазами застывшая в небе фигура этого человека, резко очерченная в небесной синеве. Я отчетливо вижу его голову – она гордо поднята; ноги – они напряжены, плотно сомкнуты и совершенно прямые; его руки… но – рук я не вижу! Вдруг с поразительной неожиданностью и быстротой он перевернулся в воздухе и понесся вниз. И снова крик раздался из толпы. Все инстинктивно рванулись вперед. Человек падал вниз, но падал беспорядочно: он превратился в некий вращающийся объект, – мелькали голова, ноги и… снова ноги. Потом раздался удар – я не могу передать этот звук – от него содрогнулась земля, и люди, для которых смерть была старой знакомой, – и те содрогнулись. Многие немедленно повернулись и зашагали прочь от этого места; другие, почувствовав внезапную слабость, замерли на месте и стояли, не двигаясь, опершись на стволы или присев на землю. Смерть одержала полную победу. Она сразила Тарстона каким-то новым, дьявольским оружием. Мы знали, что смерть приходит в разных обличьях, что она ужасна и беспощадна, но мы и не догадывались, что ее зловещие арсеналы так неисчерпаемы, что она так вероломна и изобретательна.

Тарстон лежал на спине. Одна нога была сломана выше колена, обломок кости зарылся в пыльную землю, живот разорван, внутренности обнажены. Шея сломана.

…И я увидел его руки. Они были скрещены на груди.