Джером Сиринг, рядовой в армии генерала Шермана, – тогда она стояла против неприятеля у горы Кеннесо в штате Джорджия, – повернулся спиной к группе офицеров, с которыми только что о чем-то говорил вполголоса, перебрался через линию возводимых укреплений и исчез в лесу. Никто из тех, кто сооружал окопы, не сказал ему ни слова, а сам он, проходя мимо, ограничился только кивком головы, но все понимали, что этому храбрецу поручено какое-то опасное дело.

Джером Сиринг был простым рядовым, но в строю не служил, а был откомандирован для службы при главном штабе дивизии и внесен в списки в качестве ординарца. Понятие «ординарец» включает в себя массу возможных обязанностей. Он может быть курьером, писарем, денщиком – всем, кем угодно. Может исполнять такие поручения, которые не предусмотрены никакими приказами и военными инструкциями; природа их может зависеть от способностей самого ординарца, от расположения начальства, наконец – просто от случайности.

Рядовой Сиринг, непревзойденный стрелок, очень молодой – прямо поразительно, до чего все мы были в то время молоды! – сильный, умный, не знающий, что такое страх, был разведчиком. Генерал, командовавший дивизией, не любил слепо подчиняться приказам, не узнав расположения неприятеля, – даже в тех случаях, когда его часть не была передовым отрядом, а составляла лишь часть боевой линии армии. Ему мало было сведений, которые он получал о своем vis-a-vis обычным путем; он хотел знать больше того, что сообщал ему командир корпуса и что могли дать ему стычки между пикетами и боевым охранением. Отсюда и появилась нужда в Джероме Сиринге – с его необычайной отвагой, меткой стрельбой, острым зрением и правдивостью. В данном случае полученные им инструкции были просты: подойти к неприятельским позициям как можно ближе и узнать все, что будет в его силах.

Через несколько мгновений он был уже на линии пикетов; караульные лежали группами по два и по четыре человека за низкими земляными укрытиями; их ружья выглядывали из зеленых веток, которыми солдаты маскировали свои маленькие крепости. Лес густой стеной тянулся к линии фронта; он стоял такой торжественный и безмолвный, что только человек с очень большим воображением мог представить, что тот полон вооруженных людей, чутко прислушивающихся к каждому шороху, и таит в себе возможности грозной битвы.

Задержавшись на минуту, чтобы сообщить о данном ему поручении, Сиринг осторожно пополз вперед и скоро исчез из виду в густой чаще кустарника.

– Только мы его и видели, – сказал один из солдат. – Жаль, что он не оставил здесь свою винтовку. Кого-нибудь из нас из нее еще и подстрелят.

* * *

Сиринг полз, используя как укрытия каждую кочку, каждый куст. Глаза зорко следили за всем, уши улавливали малейший звук. Он дышал чуть слышно, а когда раздавался треск раздавленной его коленом ветки, останавливался и прижимался к земле. Это была медленная, но нескучная работа: опасность придавала ей интерес, но этот интерес разведчику приходилось скрывать. Пульс бился ровно – он был спокоен, словно ловил воробьев.

«Кажется, прошло много времени, – подумал он, – но я, должно быть, ушел недалеко: я еще жив».

Он улыбнулся своему способу измерения времени и пополз дальше. Минуту спустя он прижался к земле и долго лежал так без движения. Сквозь узкий просвет в кустах он различил небольшую насыпь из желтой глины – это был неприятельский пикет. Через некоторое время он осторожно, дюйм за дюймом, поднял голову, потом приподнялся на широко расставленных руках, не спуская напряженного взгляда с глиняной насыпи. Через секунду он был уже на ногах. С ружьем в руках, крупными шагами направился вперед, мало заботясь о том, чтобы скрывать свое присутствие. По некоторым признакам он понял, что неприятель покинул позицию.

Чтобы убедиться в этом окончательно, Сиринг, прежде чем возвратиться и сообщить столь важное известие, двинулся вперед. Перебравшись через линию покинутых окопов и переходя от укрытия к укрытию, он вышел в редкий лес, зорко высматривая, не осталось ли здесь врагов. Так он дошел до окраин какой-то плантации. Это было одно из тех заброшенных, покинутых имений, которых стало так много за годы войны. Усадьба заросла терновником, заборы поломаны, дом стоял необитаемый, с зияющими дырами на месте дверей и окон. Окинув все это зорким глазом из-под молодых сосен, Сиринг быстро перебежал через поле и сад к маленькому строению, стоявшему отдельно от других на небольшом возвышении. Ему подумалось, что оттуда легко будет окинуть взглядом большое пространство в направлении, куда, по всей вероятности, скрылся неприятель. Это строение, состоявшее из одной комнаты, возвышалось на четырех столбах футов в десять высотой; от него почти ничего не осталось, кроме крыши; пол развалился, балки и доски валялись на земле или торчали в разные стороны, сидя в своих гнездах только одним концом. Столбы, поддерживавшие здание, утратили вертикальное положение. Казалось, останки вот-вот рухнут – только дотронься пальцем.

Скрывшись за переплетением досок и балок, Сиринг смотрел на расстилавшуюся перед ним открытую местность, которая была видна вплоть до отрога горы Кеннесо, за полмили отсюда. Дорога, которая вела к этому отрогу и через перевал, была заполнена войсками – арьергардом отступавшей армии. Стволы их ружей сверкали на солнце.

Теперь Сиринг узнал все, что хотел узнать. Долг требовал как можно скорее вернуться в часть и сообщить о своем открытии. Но колонна пехоты в сером, взбиравшаяся на гору, вызывала сильное искушение. Его оружие – обыкновенный «Спрингфилд», только снабженный особой мушкой и дальномером, – было способно без всякого затруднения послать в самую гущу врага полторы унции свинца. Это, конечно, не могло повлиять на длительность или на исход войны, но ремесло солдата – убивать. Сиринг прицелился и положил палец на спусковой крючок.

Но в начале начал было предрешено, что рядовой Сиринг никого не убьет в это солнечное утро и никого не известит об отступлении южан. События неисчислимыми веками так складывались в удивительную мозаику, смутно различимые части которой именуемы историей, что задуманные самим Сирингом поступки разрушили бы сотканную гармонию.

Высшая сила, распоряжающаяся тем, чтобы события развивались согласно предначертанному, двадцать пять лет назад предприняла меры против возможного отклонения от существующего плана и все устроила, чтобы рядовому Сирингу не удалось в это чудесное утро спустить курок. Она позаботилась о появлении младенца мужского пола у подножья Карпат, воспитала его, заботливо следила за его образованием, направила его амбиции в русло военной карьеры и в надлежащее время сделала артиллерийским офицером. В результате стечения бесчисленного множества благоприятных факторов и их перевесу над бесчисленным множеством неблагоприятных этот офицер вынужден был нарушить военную дисциплину и покинуть родину. Не без участия все той же Высшей силы он попал в Новый Орлеан (вместо Нью-Йорка), а там, на пристани, его поджидал вербовщик. Он вступил в армию, скоро получил повышение, после чего события повернулись таким образом, что в настоящий момент он командовал батареей южан милях в двух от того места, где разведчик северян Джером Сиринг взвел курок. Ничто не было забыто: на каждой ступени жизни этих двух людей, жизни их предков и современников и даже современников их предков совершалось именно то событие, которое должно было дать предопределенный результат. Будь упущено хотя бы одно звено в длинной цепи взаимосвязанных обстоятельств, рядовой Сиринг, возможно, выстрелил бы вдогонку отступающим южанам и, может статься, промахнулся. Но случилось так, что капитан армии конфедератов, ожидая приказа оставить позиции и отойти, от нечего делать навел одно из своих орудий на гребень холма: ему показалось, что там стояли офицеры-северяне. И произвел выстрел. Получился перелет.

В тот момент Джером Сиринг, придерживая курок и глядя на видневшихся вдали южан, выбирал, куда ему прицелиться, чтобы в результате в мире стало одной вдовой, сиротой или осиротевшей матерью, а может быть, и всеми тремя разновидностями человеческого горя больше (хотя рядовой Сиринг и отказывался от повышения, причем неоднократно, его никак нельзя было обвинить в отсутствии честолюбия). Вдруг он услышал в воздухе звук, напоминавший шум крыльев хищной птицы, атакующей добычу. Прежде чем он успел что-либо сообразить, этот шум перешел в хриплый, ужасающий рев, и снаряд, как будто упавший с неба, с оглушительным грохотом ударил в один из столбов, поддерживавших над его головой беспорядочную груду бревен и досок; столб превратился в щепки, и ветхое строение рухнуло в туче слепящей глаза пыли!

* * *

Когда Джером Сиринг пришел в себя, то не сразу понял, что, собственно, произошло. Прежде чем он открыл глаза, прошло еще немного времени. Сначала ему показалось, что он умер и похоронен, и постарался вспомнить какие-нибудь подробности погребальной церемонии. Быть может, жена стоит на коленях на его могиле, и оттого земля давит на грудь еще тяжелее. Земля вместе со вдовой, наверное, раздавили его гроб. Хорошо, что дети уговорили ее, наконец, уйти домой, а то он совсем не мог уже дышать. Он почувствовал себя виноватым. «Я не могу говорить с ней, – подумал он, – ведь у мертвецов нет голоса. А если я открою глаза, их засыплет землей».

Он все-таки открыл глаза: безграничный простор голубого неба расстилался над верхушками деревьев.

На переднем плане, загораживая обзор, возвышался темный, скошенный каким-то углом холмик, через который проходила целая система беспорядочно переплетенных прямых линий; в центре светилось яркое металлическое кольцо. Оно светилось на неизмеримо далеком расстоянии; эта беспредельность утомила его, и он закрыл глаза. В тот же момент он ощутил вспышку невыносимо яркого света. В ушах его раздавался шум, похожий на низкий, ритмичный звук морского прибоя, и из этого шума, составляя как бы часть его, а может быть, приходя откуда-то издалека, отчетливо выделялись слова: «Джером Сиринг, ты попался, как крыса в силок… в силок, в силок, в силок…»

Затем вдруг наступило молчание, черный мрак, бесконечное спокойствие. И тут Джером Сиринг, прекрасно осознавший свое крысиное положение и вполне уверенный в том, что он угодил в капкан, вспомнил все и, нисколько не испуганный, снова открыл глаза, чтобы осмотреться, оценить силу врага и составить план освобождения.

Его сковало в наклонном положении; спина упиралась в толстое бревно. Другое бревно лежало на груди, но он сумел сдвинуться немного в сторону, и оно перестало давить на него, хотя само с места не сдвинулось.

Брусок, прикрепленный к бревну под углом, притиснул его левым боком к груде досок, сдавив левую руку. Его ноги, лежавшие на земле и раскинутые в стороны, до колен завалила груда обломков, закрывая даже ограниченный горизонт. Голову будто сжали тиски: он мог только скользить взглядом и слегка двигать подбородком. Лишь правая рука его была отчасти свободна.

– Ты должна помочь нам выбраться отсюда, – сказал он своей правой руке, но не мог вытащить ее из-под тяжелого бревна, которое лежало поперек груди.

Сиринг не был тяжело ранен и не чувствовал боли. Рана на голове, нанесенная осколком разбитого столба и совпавшая со страшным потрясением, которое испытала его нервная система, лишила его сознания. Бессознательное состояние вместе с первым моментом пробуждения, когда мозг еще был полон причудливых фантазий, длилось не более нескольких секунд. Пыль, вызванная обрушением здания, еще не успела улечься, когда он принялся трезво обдумывать собственное положение.

Двигая свободной частью правой руки, Сиринг пробовал теперь освободиться от бревна, лежавшего поперек груди. Но ничего не получалось. Он не мог освободить плечо настолько, чтобы сделать что-то при помощи кисти. Брусок, прикрепленный к бревну под углом, тоже мешал ему. Было очевидно, что он не может ни просунуть руку под бревно, ни положить ее на бревно сверху. Убедившись в невозможности освободиться от бревна, он отказался от этого плана и стал размышлять, не сможет ли дотянуться до обломков, заваливших ноги.

Когда он, чтобы решить задачу, обвел взглядом кучу обломков, внимание его привлек предмет, находившийся прямо напротив его глаз и напоминавший кольцо из блестящего металла. Сначала показалось, что кольцо охватывает какой-то совершенно черный предмет не более полдюйма в диаметре. Вдруг ему пришла в голову мысль, что этот черный предмет не что иное, как тень, и что кольцо на самом деле – дуло его винтовки, торчавшее из груды обломков. Открытие удовлетворило его ненадолго, если тут вообще могла идти речь об удовлетворении. Закрыв один глаз, Сиринг смог рассмотреть весь ствол – вплоть до той части, которая была скрыта вместе с прикладом грудой мусора. Он мог видеть каждым глазом только одну – соответственно, левую или правую – сторону ствола. Когда он смотрел правым глазом, оружие казалось направленным влево от его головы, левым – наоборот, вправо. Он не мог видеть верхнюю часть ствола, но ему была видна под легким углом нижняя часть приклада. Дуло было направлено точно в середину лба.

Убедившись в этом и припомнив, что перед самым несчастьем, повлекшим за собой эту до дикости нелепую ситуацию, он взвел курок и поставил собачку в такое положение, что малейшего прикосновения было достаточно, чтобы раздался выстрел, рядовой Сиринг почувствовал беспокойство, но не страх. Он был храбрым человеком, привыкшим видеть перед собой ружейные дула, – да и пушечные жерла тоже, – и теперь вспомнил, с чувством, близким к удовольствию, эпизод из своего прошлого, когда они брали штурмом Миссионерские Холмы. Он поднялся к неприятельской амбразуре, из которой торчало жерло пушки, посылавшей в толпу атакующих заряд за зарядом. С минуту ему казалось, что орудие убрали: он не видел в отверстии ничего, кроме медного кольца, и понял, что это и есть пушка, когда кольцо, – едва он успел податься в сторону, – выбросило по кишевшему людьми склону еще тучу картечи. Видеть направленное на себя огнестрельное оружие, за которым горят ненавистью вражеские глаза, – самое заурядное явление в жизни солдата. И тем не менее рядовой Сиринг был не вполне доволен своим положением и отвел глаза от смотревшего на него дула собственного ружья.

Бесцельно пошарив некоторое время правой рукой, он сделал безуспешную попытку освободить левую руку. Потом попробовал освободить голову, так как невозможность двинуть ею и понимание, что именно ее удерживает, стали его раздражать. Затем он попробовал вытащить из-под груды обломков ноги, но, в то время как он напрягал для этого могучие мускулы, ему пришло в голову, что, раздвигая мусор, может задеть ружье, и оно выстрелит. Сиринг припомнил случай, когда в бою, в минуту исступления, он схватил ружье за ствол и начал прикладом выколачивать мозги из головы какого-то джентльмена, и только потом сообразил, что ружье, которым он размахивал, было заряжено, а курок взведен. Будь это обстоятельство известно его противнику, он, несомненно, сопротивлялся бы дольше. Сиринг всегда улыбался, вспоминая свой промах; но ведь в ту пору он был еще неопытным новичком! Сейчас ему было не до улыбки. Он снова повел глазами в сторону дула ружья, и с минуту ему казалось, что оно передвинулось: оно находилось теперь несколько ближе.

Сиринг опять отвернулся. Его внимание привлекли верхушки далеких деревьев, росшие позади плантации; он раньше не замечал, как они легки и ажурны и как густа синева неба – даже в тех местах, где она была немного бледнее от зелени листьев; прямо над головой оно выглядело почти черным. «Здесь будет невероятно жарко, – подумал он, – когда наступит день. Интересно знать, куда обращено мое лицо?»

По тени он решил, что лицо обращено к северу, – это хорошо! По крайней мере, солнце не будет слепить глаза; кроме того, на севере живут его жена и дети.

– Ах! – громко воскликнул он. – Им-то от этого разве легче?

Он закрыл глаза. «Если я не могу выбраться отсюда, мне остается только спать. Южане ушли, а наши молодцы, наверное, будут здесь шнырять для фуражировки и найдут меня».

Но ему не спалось. Мало-помалу он стал чувствовать боль в голове – тупую боль, едва заметную вначале, но она все усиливалась и усиливалась. Когда он открывал глаза, боль исчезала; закрывал – возвращалась…

– Черт возьми! – воскликнул он и опять уставился на небо.

Сиринг слышал пение птиц: странные металлические ноты жаворонка, напоминающие лязг сталкивающихся клинков. Он погрузился в приятные воспоминания о своем детстве: он снова играл с братьями и сестрами, бегал по полям, спугивал криком жаворонков из гнезд, блуждал по сумрачному лесу, робкими шагами добирался по едва заметной тропинке до скалы Привидения и там, с бьющимся сердцем, останавливался перед пещерой Мертвеца, горя желанием проникнуть в ее страшную тайну.

Теперь он заметил, что вход в таинственную пещеру окружен металлическим кольцом. Потом все исчезло, и он снова, как раньше, смотрел на дуло своего ружья. Но если раньше оно казалось ближе, сейчас как будто отодвинулось на неизмеримо далекое расстояние. И это было еще страшнее. Он закричал и, пораженный необычным звуком своего голоса, – в нем звучал страх! – солгал перед собой, словно оправдываясь: «Если я не буду кричать, то пролежу здесь до самой смерти».

Сиринг больше не делал усилий, чтобы уклониться от угрожавшего ему дула. Отводя на минуту глаза в сторону, он делал это только затем, чтобы искать помощи; затем опять переводил взгляд, повинуясь какой-то притягивающей силе, на ружье. Он опускал веки от утомления, и тотчас же острая боль во лбу – пророчество угрожающей пули – заставляла его поднимать их.

Нервное напряжение, которое он испытывал, было невыносимо; природа приходила ему на помощь, лишая на время сознания. Очнувшись после очередного приступа забытья, Сиринг почувствовал острую, жгучую боль в правой руке: когда он шевелил пальцами или проводил ими по ладони, то ощущал, что они мокрые и липкие. Он не видел своей руки, но было ясно, что по ней течет кровь. В моменты беспамятства он колотил рукой по зазубренным краям обломков и изранил ее. Он решил, что надо встретить судьбу мужественно. Рядовой Сиринг был простым солдатом, чуждым религии и мало склонным к философии. Он не может погибнуть как герой, с громкими и мудрыми словами на устах, даже если бы и было кому их слушать, но он может умереть как мужчина, и он сделает это. Эх, если бы он только мог знать, когда раздастся выстрел!

Несколько крыс, – по-видимому, давние здешние обитательницы, – пришли, обнюхивая воздух, и зашныряли кругом. Одна из них взобралась на кучу обломков, под которой лежало ружье; за ней последовала другая, третья. Сиринг глядел на них сначала безучастно, потом заинтересовался; но, когда его смятенный ум пронзила мысль, что они могут задеть курок, он криком прогнал их.

– Прочь отсюда! Нечего вам тут делать! – крикнул он.

Крысы убежали; они вернутся потом, взберутся на лицо, отъедят нос, перегрызут горло, – он знал это, но надеялся, что до тех пор успеет умереть.

Теперь ничто не отвлекало его взгляда от маленького металлического кольца с черной дырой посредине. Острая боль во лбу не прекращалась ни на минуту. Он чувствовал, как она проникала все глубже и глубже в мозг, пока не наткнулась на бревно, на котором лежала голова. Моментами она становилась невыносимой; тогда Сиринг начинал неистово колотить израненной рукой по щепкам, чтобы заглушить эту ужасную боль. Казалось, что она пульсирует медленными, регулярными толчками, и каждый следующий был сильнее и острее предыдущего. Временами ему мнилось, что фатальная пуля, наконец, попала ему в голову; он вскрикивал. Уже не было мыслей о доме, о жене и детях, о родине, о славе. Все впечатления стерлись. Весь мир исчез без следа. Здесь, в этом хаосе деревянных обломков, сосредоточилась вся вселенная. Здесь было бессмертие. Здесь страдание длилось бесконечно. Пульс отбивал вечность.

Джером Сиринг, этот храбрец, грозный противник, сильный и решительный боец, был теперь бледен, словно привидение. Нижняя челюсть отвисла, глаза вылезли из орбит; он дрожал, как струна, все тело покрылось холодным потом, он пронзительно стонал. Он не сошел с ума. Его обуял ужас.

Шаря около себя истерзанной, окровавленной рукой, Сиринг наконец ухватился за палку, кусок расщепленной доски, и, толкнув ее, почувствовал, что та поддается. Она лежала параллельно его телу…

Согнув, насколько позволяло место, локоть, он смог мало-помалу отодвинуть ее на несколько дюймов. Наконец она была совершенно освобождена из мусора, покрывавшего ноги. Он мог поднять ее во всю длину. Великая надежда озарила его душу: может быть, он сможет продвинуть ее выше – или, правильнее говоря, назад – настолько, чтобы приподнять конец ствола и отвести в сторону ружье; или, если оно засело там очень крепко, то держать палку так, чтобы пуля при выстреле отклонилась в сторону. Он стал толкать палку назад, дюйм за дюймом, сдерживая дыхание из боязни, что оно отнимает у него силы. При этом взгляд был прикован к ружью, которое теперь, быть может, поспешит воспользоваться ускользающей возможностью. Во всяком случае, чего-то он достиг: занятый попыткой спасти себя, Сиринг не так остро чувствовал боль в голове и перестал стонать. Но смертельный страх не исчез – зубы стучали, как кастаньеты. Палка перестала двигаться под давлением его руки. Он навалился что было силы и изменил, насколько мог, ее положение, но вдруг ощутил какое-то препятствие позади. Конец палки был еще слишком далеко, чтобы достать дуло ружья. Правда, в длину она почти доходила до курка, который не был погребен в куче мусора, и потому Сиринг кое-как видел его правым глазом. Он пробовал переломить палку рукой, но для этого не хватало опоры. Когда он убедился в тщетности стараний, страх вернулся с удесятеренной силой. Черное отверстие дула, казалось, угрожало ему еще более тяжелой и неминуемой смертью, словно в наказание за его попытку к сопротивлению. Место, где должна была войти пуля, стало болеть еще сильнее. Его опять стало трясти.

И вдруг Сиринг успокоился. Дрожь прекратилась. Он стиснул зубы и опустил веки. Пленник еще не истощил всех средств к спасению: в уме его сложился новый план освобождения. Подняв передний конец палки, он начал осторожно проталкивать ее сквозь мусор, вдоль ружья, пока она не коснулась курка. Затем, закрыв глаза, он нажал на него изо всех сил.

Выстрела не последовало, – ружье разрядилось в тот момент, когда выпало из его рук. Но Джером Сиринг был мертв.

* * *

Лейтенант Адриан Сиринг, командовавший одним из пикетов, мимо которых прошел его брат Джером, когда отправлялся на разведку, сидел за бруствером, внимательно прислушиваясь. Ухо его улавливало самые слабые звуки: крик птицы, лай белки, шорох ветра в ветках сосен – ничто не ускользало от его напряженного внимания. Вдруг напротив линии, которую занимал его отряд, он услышал слабый, беспорядочный гул, похожий на смягченный расстоянием грохот рушащегося строения. В эту минуту к нему подошел офицер.

– Лейтенант, – произнес адъютант, отдавая честь, – полковник приказывает вам выдвинуться вперед и нащупать врага, если вы его найдете. В противном случае продолжайте продвигаться до тех пор, пока не получите приказа остановиться. Есть основание полагать, что неприятель отступил.

Лейтенант кивнул головой, не сказав ни слова; офицер удалился. Через минуту солдаты, шепотом оповещенные сержантами о выступлении, вышли из укрытий и двинулись рассыпным строем вперед; зубы у них были стиснуты, сердца сильно колотились. Лейтенант машинально взглянул на часы: восемнадцать минут седьмого.

Боевое охранение северян продвигалось через плантацию к горе. Они обошли разрушенное здание с двух сторон, ничего не заметив. Позади, на небольшом расстоянии, следовал их командир, лейтенант Адриан Сиринг. Он с любопытством посмотрел на руины и увидел мертвое тело, наполовину засыпанное обломками досок и бревен. Оно было так густо покрыто пылью, что одежда напоминала серую форму южан. Лицо убитого было бледно-желтым; щеки провалились, виски сморщились и странно уменьшили лоб; верхняя губа, слегка приподнятая, обнажала белые, плотно сжатые зубы. Волосы слиплись от пота, а лицо было мокрым, как и покрытая росой трава вокруг. С того места, где стоял офицер, ружья видно не было; человек, казалось, погиб при обрушении здания.

– Умер неделю назад, – сказал офицер и машинально вынул часы, словно хотел проверить, верно ли он определил время: шесть часов и сорок минут.