– Доброе утро, Колстон. Мне, по-видимому, повезло. Вы часто говорили мне, что похвалы, которые я расточаю вашему литературному таланту, – простая вежливость. И вот, вы видите меня прямо поглощенным – совершенно оторванным от всего окружающего – вашим последним рассказом в «Вестнике». Только прикосновение вашей руки к моему плечу могло привести меня в сознание.

– Это доказательство еще убедительнее, чем вы думаете, – ответил Колстон. – Ваше желание прочесть поскорее мой рассказ так сильно, что вы согласны откинуть все эгоистические соображения и лишиться всего удовольствия, которое это чтение могло бы вам доставить.

– Я вас не совсем понимаю, – сказал первый, складывая газету, которую он читал, и опуская ее в карман. – Вы, писатели, странный народ. В чем дело, собственно говоря? В каком отношении удовольствие, которое мне доставляет или может доставить чтение вашего произведения, зависит от меня?

– Во многих отношениях. Скажите, пожалуйста, вкусный обед доставил бы вам удовольствие, если бы вы стали поглощать его на ходу, в трамвае? Или представьте себе, что у вас есть усовершенствованный граммофон, великолепно передающий целые оперы с пением солистов, хором, оркестром и так далее. Он доставил бы вам наслаждение, если бы вы завели его в вашей конторе в деловые часы? Серенада Шуберта может доставить вам удовольствие, когда ее пиликает на скрипке утром на пароходике бродячий итальянец, в то время как вы спешите на службу? Разве вы всегда готовы к восприятию прекрасного? Разве ваши настроения лежат у вас всегда наготове, и вы можете вызывать их у себя по звонку, что ли? Позвольте вам напомнить, сэр, что рассказ мой, который вы начали читать, чтобы сократить скучный переезд в трамвае, – рассказ с привидением.

– Ну и что же?

– Как «что же»? Да разве у читателя нет обязанностей, соответствующих его привилегиям? Вы заплатили за эту газету пять центов. Она ваша собственность. Вы имеете право прочесть ее, когда и где вам заблагорассудится. Большая часть содержания этой газеты ничего не выиграет и ничего не проиграет, каково бы ни было время или место, где вы ее воспримете и каково бы ни было ваше настроение. Часть материала, заключающегося в этой газете, следует, действительно, прочесть немедленно, пока он с пылу и с жару, горячий. Но мой рассказ – материал иного сорта. Это ведь не «последние телеграммы» из страны духов. От вас не требуется, чтобы вы были в курсе всего, что творится в области привидений. Эта вещь может подождать, пока вы не приведете себя в унисон с ее настроением, а я позволю себе почтительно заметить, что в трамвае вы этого настроения для себя не добьетесь, даже если вы единственный пассажир. Это не тот вид одиночества. Да, сэр, у автора есть свои права, которые читатель обязан уважать.

– Например?

– Право на полное и нераздельное внимание читателя. Преступно отказывать в этом автору. Вы поступаете с ним грубо, несправедливо, когда вы делите ваше внимание между его произведением и грохотом трамвая, между его образами и движущейся панорамой толпы на тротуарах, когда вы смешиваете впечатления от его произведения с тысячей разнообразных впечатлений, из которых создается наша обыденная обстановка. Честное слово, это возмутительно!

Говоривший вскочил с места и схватился, чтобы не упасть, за один из ремней, свисавших с потолка вагона. Его собеседник смотрел на него с удивлением: он недоумевал, как мог такой пустяк, как чтение газеты в трамвае, вызвать с его стороны такие резкие выражения. Он увидел, что лицо писателя необычайно бледно, а глаза сверкают, как раскаленные угли.

– Вы-то понимаете, что я хочу сказать! – пылко продолжал писатель. – Вы-то знаете, что я хочу сказать, Марш! Мой рассказ в сегодняшнем «Вестнике» совершенно ясно озаглавлен: «Рассказ с привидением». Таким образом, читатель поставлен в известность. И каждый порядочный читатель должен понять, что этот заголовок предписывает ему и условия, при которых следует читать эту вещь.

Мистер Марш поморщился и спросил, улыбаясь:

– Какие же это условия? Вы ведь знаете, что я обыкновенный деловой человек и мало смыслю в таких вещах. Как, где и когда, по-вашему, я должен был бы читать ваш рассказ с привидением?

– В одиночестве, ночью, при свете одной свечи! Есть эмоции, возбудить которые писателю довольно легко; например, сострадание или веселость. Я могу вызвать у вас слезы или смех почти при любых условиях. Но чтобы мой рассказ с привидением произвел должное впечатление, вы должны испытывать страх – или, по крайней мере, сильное ощущение сверхъестественного, а это совсем другое дело. Я вправе требовать, чтобы вы, если вы вообще намерены читать мою вещь, читали ее в благоприятных для меня условиях; чтобы вы сделали себя доступным восприятию того настроения, которое я хочу вызвать.

Трамвай дошел до конечного пункта и остановился. Это был его первый маршрут, и разговор двух ранних пассажиров никем не прерывался. Улицы были еще безмолвны и пустынны: восходящее солнце чуть позолотило крыши домов. Когда пассажиры, выйдя из вагона, пошли вместе, Марш начал пристально всматриваться в своего спутника, о котором, как о большинстве талантливых писателей, ходили слухи, будто он предается всевозможным разрушительным порокам. Это обычная месть тупиц по отношению к блестящим умам, которым они не могут простить их превосходства. Мистер Колстон слыл гениальным, а многие наивные люди считают гений родом излишества. Все знали, что Колстон не пьет, но многие уверяли, что он курит опиум. Что-то в его внешности в это утро – блуждающее выражение глаз, неестественная бледность, затрудненность и быстрота речи – показалось мистеру Маршу подтверждением этого слуха. Тем не менее у него не хватило самопожертвования на то, чтобы оставить тему, которую он находил интересной, хотя она и возбуждала его собеседника.

– Вы хотите сказать, – начал Марш, – что если я последую вашим указаниям и поставлю себя в те условия, которые вы наметили: одиночество, ночь и огарок свечи, – вы сможете при помощи самого жуткого из ваших произведений заставить меня испытать тревожное ощущение сверхъестественного, как вы это называете? Но неужели вы действительно можете ускорить биение моего пульса, принудить меня вздрагивать при внезапном шуме, сделать так, чтоб у меня мороз пробежал по коже и встали дыбом волосы?

Колстон вдруг обернулся и взглянул своему собеседнику прямо в глаза.

– Вы не посмеете: у вас не хватит мужества, – сказал он и подчеркнул свои слова презрительным движением. – Вы достаточно храбры, чтоб читать меня в трамвае, но в заброшенном пустом доме – в одиночестве – в лесу – ночью! Куда вам! У меня в кармане есть рассказ, который убил бы вас.

Марш рассердился. Он был уверен в своей храбрости, и слова писателя задели его.

– Если вы знаете такое место, – сказал он, – пожалуйста, сведите меня туда сегодня же ночью и оставьте мне ваш рассказ и свечу. Придите за мной, когда я успею прочесть его, и я подробно расскажу вам его содержание и вышвырну вас за дверь.

Вот каким образом мальчишка с фермы, заглянув в пустое окно заброшенного дома старого Вида, увидел человека, сидевшего за столом при свете одной свечи.