Том Жюно согласился на предложение журнала «Esquire» в 1998 году неохотно. Он прославился мрачными критическими статьями и гордился репутацией человека, который «говорит о том, о чем нельзя говорить»[407]. Его первая передовая статья чуть не привела к бойкоту журнала[407] и вызвала шквал критики. Статья о Фреде Роджерсе, «самом милом человеке в мире»[407], стала для него задачей нетривиальной.
В то же время, в возрасте 40 лет, Жюно тайно задавался вопросом, а не забрала ли эта репутация его человечность[407]. Написанные им мрачные и жестокие истории имели негативные последствия. Когда дебютировало шоу «Соседство мистера Роджерса», Жюно было 12 лет – староват для Тигренка Даниэля и Короля Фрайди[155]. Но когда молодой коллега, выросший на этом шоу, горячо описал портрет Роджерса, назвав его американским героем, Том задумался. И согласился.
Как оказалось, Фред Роджерс жил в небольшой квартире в Нью-Йорке на Пятьдесят шестой улице, прямо за углом от офиса «Esquire» на Пятьдесят пятой. Жюно позвонил Роджерсу ближе к вечеру и спросил, можно ли прийти и взять интервью. «Понимаешь, Том, я уже в халате, если тебя это не смутит, можешь прийти в любое время»[408], – ответил он. Роджерсу было 68, и он имел привычку спать днем.
Спустя пять минут Жюно уже стучал в дверь, и…
…конечно же, там был мистер Роджерс, седовласый, он стоял в проеме золотой двери в конце коридора, в очках и замшевых мокасинах с сыромятными шнурками и в тонком старом сине-желтом халате, который открывал ту часть тощих белых икр, которую не скрывали темно-синие носки. «Добро пожаловать, Том», – сказал он с легким поклоном и пригласил внутрь, где он лег – нет, разлегся, – как будто знал меня всю жизнь.[408]
Через 20 минут Жюно уже вовсю рассказывал Роджерсу о любимой игрушке детства, старом кролике. А после интервью, в котором Роджерс узнал о Жюно больше, чем Жюно о Роджерсе, Фред сфотографировал журналиста на свою камеру Instamatic, похожую на кирпич. Он просто хотел показать жене человека, с которым общался. Жюно напишет позже: «В нем была особая энергия… бесстрашие, бесстыдное стремление к близости»[408]. Он вспоминает: «Не могу сказать, что это был постепенный процесс… Все произошло моментально»[409]. Как Роджерсу такое удавалось? Более 20 лет спустя Том напишет об их первой встрече: «Я очень долго пытался разгадать эту загадку»[409].
Всем известно, что у Роджерса были высокие стандарты: его целеустремленность и внимание к каждой детали могли легко направить по другому пути. Роджерс мог бы использовать интервью для обложки «Esquire», чтобы продвинуть себя и свою работу, добавить еще одно достижение в копилку, постараться компенсировать какой-то недостаток, который его внутренне не устраивал, ведь, кажется, в детстве он был очень одинок[410]. Он мог попытаться произвести впечатление и сыграть роль «Самого милого человека в мире». Но нет. Вместо этого Фред на всей скорости стремился к самому важному в жизни: к человеческому общению. Он проявил к Тому неподдельный интерес. Помните слова Роджерса Тому Жюно в начале книги: «Взять хотя бы нас с вами – я вижу вас впервые, но я уже повлиял на то, кто вы есть и кем вы будете, и я ничего не могу с этим поделать»[408]?
После смерти Роджерса в 2016 году Жюно написал о давнем друге: «Он дал мне так много, так много доверия и дружбы, не требуя ничего взамен»[407].
Один из старых друзей Роджерса Эллиот Дэйли тоже однажды размышлял о той неуловимой энергии, магию которой 20 лет пытался разгадать Жюно[410]:
Я бы описал его как бескомпромиссное «что видишь, то получаешь», за одним исключением. Большинство людей не замечали во Фреде его огромную силу. Силу. С большой буквы «С». Фред – самый могущественный человек, которого я когда-либо знал… А ведь я встречался со многими, кого мир считает могущественными. Но никто из них не мог сравниться с силой Фреда. Она была действительно уникальной и заключалась в его абсолютном самообладании, которое отличается от корысти, самоудовлетворения или эгоизма. Ему ничего не нужно было – ни от вас, ни от меня. Он был радушен, но без всякой цели.
Другими словами, он чувствовал себя самодостаточным. Более того, он дарил похожее ощущение окружающим – все они самодостаточны, и точка. В последние минуты записи одного из эпизодов, когда мистер Роджерс, как обычно, снимал кроссовки и вешал свитер, он посмотрел за кулисы на Франсуа Клеммонса – актера, который играл офицера Клеммонса на протяжении двадцати пяти лет. Роджерс произнес заключительные строки: «Ты делаешь каждый день особенным, просто будучи собой, и ты мне нравишься таким, какой ты есть».
Клеммонс рассказывал: «Когда Роджерс ушел со съемочной площадки, я спросил: “Фред, ты это мне сказал?”. А он ответил: “Да, я говорил тебе об этом много лет. Но услышал ты меня сегодня”. Это было послание мне: ты хороший человек. И этот опыт был одним из самых значимых в моей жизни»[411].
Освобождала ли такая тихая уверенность в своих принципах Роджерса от сомнений, проблем и критики на 100 %? Конечно нет. Помните тревожный поток сознания, напечатанный заглавными буквами, в попытках написать текст сценария? ВСЕ ЭТИ ГОДЫ, КАЖДЫЙ РАЗ ОДНО И ТО ЖЕ[410]. На протяжении всей жизни Роджерса преследовали обычные человеческие проблемы. Он был полным ребенком, замкнутым, одиноким, болезненным, как он сам выразился, он пережил «все мыслимые детские болезни»[412]. Над ним издевались. Домой он бежал под насмешки: «Эй, толстяк Фредди! Мы тебя догоним, Фредди!»[412] С годами проблем становилось только больше. Несмотря на то что Роджерс виртуозно общался с маленькими детьми, подростки были для него «загадкой»[410], включая его собственного. Когда его жена Джоанна застала их сыновей-подростков Джима и Джона за выращиванием запрещенки в подвале[410], ее восхитила их предприимчивость, но Фред был в ярости. Когда Джон разбил машину на обледенелой дороге, Фред так разозлился, что, по словам Джона, они «спорили и орали друг на друга целый час»[413]. Он просто жил жизнь, вплоть до самого конца, когда он проиграл мучительную борьбу с раком желудка[410], включая удаление всего органа.
Как и Роджерсу, нам не нужно избавляться от самокритики или волшебным образом полностью очищать жизнь от боли, прежде чем мы на всех парусах начнем двигаться в сторону того, что для нас важно. Перед тем как решиться сделать что-то важное, не нужно ничего менять – совсем. Мы можем постоянно сравнивать себя в другими, таскать с собой внутренний свод правил (который по объему поспорит с «Войной и миром»), сохранять идеальный баланс между самооценкой и достижениями на диаграмме Венна, но при этом все равно ценить человеческие отношения, как Фред Роджерс, либо сосредотачиваться на других своих ценностях, какими бы они ни были. Как подытожил наш старый друг доктор Майкл Тухиг: «Перфекционистская мысль – это ни хорошо и ни плохо; важно, как вы ее используете»[414].
Как я уже говорила, понятие перфекционизма пошло от греческого слова teleiōsis, где корень telos означает «цель»[415, 416]. Но в современной практике его начали переводить как «намерение».
Старомодная «цель» отвечает на вопрос «Что?». Что должно быть в конце? А новая интерпретация – «намерение» – отвечает на вопрос «Почему?». Почему ты это делаешь? Это французское raison d’être[156], японская философия ikigai[157] или общее представление о том, зачем мы вообще каждое утро встаем с постели.
Намерение не открывается сразу, как сундук с сокровищами, и это не то, что мы храним лично для себя, не одаривая других. Напротив, это постоянно развивающееся чувство того, что для нас важно. Кто для нас важен. Не путайте обязанности с тем, как вы хотите прожить жизнь.
А что насчет неизбежных проблем, которые возникнут по пути? Что насчет больших и маленьких раздражающих факторов, которые наш мозг, сосредоточенный на недостатках, просто не может не замечать? Один из моих наставников посоветовал учить клиентов относиться к проблемам как к маленькому животному – пушистому хомячку, извивающейся саламандре или поющей птичке, – воспринимать их с легкостью. Если мы будем слишком непреклонны с маленькими животными, начнется хаос. Но мы в то же время не можем притворяться, что их нет. Поэтому относитесь к проблемам серьезно, но не слишком. Уважайте их присутствие, заботьтесь, но относитесь с легкостью. Их существование – просто неотъемлемая часть жизни.
В начале мы противопоставляли клинический перфекционизм адаптивному: первый забирает больше, чем дает, а второй приносит больше, чем забирает. Между ними не так много различий, но они отправляют нас в разные миры. Всего несколько небольших корректировок изменят траекторию. Вспомните, как Гас увлеченно делится своими находками на презентации, а не машинально перелистывает слайды в надежде произвести впечатление. Подумайте о Франческе, которая пропалывает в ветреную погоду грядки с тыквами и не пытается удержать в голове идеальный образ стола с тортом, который она увидела в интернете. Поразмышляйте о Картере, который остался ухаживать за больной девушкой не потому, что хотел быть «хорошем парнем», а потому, что ему важно провести с ней субботу, помогая принимать лекарства и пить имбирный эль. Представьте, как Джамила признается однокурснице, как жалеет, что потратила так много времени только на учебу и не уделяла внимания дружбе, и как они потом болтают два часа за картошкой фри с сыром о том, что бы они поменяли на первом курсе, если бы тогда знали то, что знают сейчас. Адаптивный перфекционизм тоже помогает добиваться успеха, но мяч летит совсем в другом направлении.
Я вот до сих пор перфекционист: у меня все такие же высокие стандарты и я многого от себя жду. Как я говорила в начале, эту книгу я написала для себя. Пока я занималась исследованием, писала книгу и пробовала внедрить в жизнь вновь открытые идеи, я чувствовала, как мышление снова смещается в сторону «пакетной сделки». Ошибки – это часть пакетной сделки, когда занимаешься чем-то новым. Странные недопонимания – это обязательная часть пакета близких отношений. Самокритика – обязательная часть функционирования моего мозга, но это не значит, что я должна к ней прислушиваться. Большое количество дел – это обязательная часть наполненной и богатой жизни. Ни один из этих побочных продуктов – недопонимания, ошибки, самоупреки, невыполненные дела – не нужно воспринимать слишком серьезно, ведь это естественная часть бытия, когда движешься в сторону того, что действительно важно.
Иногда прошлые «должен» внезапно врываются в жизнь и сбивают меня с курса, как магнит сбивает компас. Порой я ловлю себя на том, что мозг преобразует ценности в правила: «Это ведь важно, так что я должна это сделать». У меня не все идеально, но парадокс в том, что в этом вся суть.
А что насчет вас? Вы так много работали. Позвольте себе концентрироваться на своих сильных сторонах. Отдайте дань уважения всему, что у вас уже хорошо получается. Уважайте генетику, темперамент и жизненный опыт – они делают вас теми, кто вы есть. Я очень благодарна команде по баскетболу среди первокурсников Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе 1965 года – команде мечты – за мою добросовестность, сильную вовлеченность, трудовую этику, за все то, что так хорошо получается. Существует так много способов продвинуться на следующий уровень. Если использовать спортивные аналогии, вы уже сделали идеальную передачу.
Если бы вам не нужно было становиться лучше, не нужно было никому ничего доказывать, совершенно не нужно было бы работать еще усерднее – короче говоря, если бы вы знали, что вы и так уже самодостаточны, – чем бы вы занимались в жизни? Если бы все зависело только от вас, какой бы был следующий шаг?
А знаете что? Все и так зависит только от вас. Чем займетесь?