На топчане возле небольшого уютного домика сидела женщина и вышивала тюбетейку. Ворот бархатного платья красиво облегал её длинную шею. Глубоко вздохнув, она отложила вышивку и громко крикнула:

— Какамурад-джан, сынок, вставай!

Ответа не последовало. Женщина поднялась и не спеша пошла к дому.

— Какамурад-джан, что же ты лежишь, и сегодня не пойдешь на работу? — окликнула она парня, лежащего на полу полутемной комнаты.

Из-под простыни показалась лохматая голова:

— Мама, не приставай, занимайся своим делом, — ответил парень, однако вскоре поднялся. «И правда, так нельзя», — сказал он сам себе и вышел во двор. Умывшись, подошел к матери, которая собирала на стол.

— Какамурад-джан, почему ты так делаешь? — вновь спросила она.

— Мама, я тебе же объяснил, что не буду у дяди работать?

— Почему? — удивленно вскинула брови мать.

Какамурад глубоко вздохнул, но на вопрос не ответил, перевел разговор на другое.

— Мама, ты что так приоделась? В гости к кому собралась?

— Ты же знаешь, тот человек скоро будет справлять день рождения. Мы должны закончить коврик, — недовольно ответила она.

— На коврике и надпись будет? — полюбопытствовал сын.

— А ты откуда знаешь?

— Я слышал об этом. Только не надо надпись делать…

Глаза у женщины округлились. Она с тревогой глядела на сына, очень похожего на нее лицом, что-то хотела возразить, но сын опередил:

— За вставленные зубы рассчитываешься?

— Он сказал, что вставил их бесплатно, как «подарок». А я в ответ решила вышить тюбетейку, а его жене соткать ковровую сумочку, — лепетала мать.

Увидев на тахте начатую тюбетейку, Какамурад нахмурился:

— Не смей вышивать. Я заплачу ему за твои зубы.

— Какамурад-джан, что с тобой? Ну-ка, выпей чая. Парень сел за стол, но лицо его оставалось мрачным. — И платье, и платок, и зубы, почти любая вещь — все в подарок. Ты что, сама не в состоянии купить это, мама? — недовольно бурчал он.

— Подарок, сувенир — что же в этом плохого, сынок, и мы тем же отвечаем.

— Мама, давай договоримся, чтобы в дальнейшем не было этих подарков.

Женщина от неожиданности поднесла руку ко рту, не мигая, с тревогой глядела на сына, глаза ее подернулись пеленой.

— В последнее время с тобой что-то происходит, Какамурад-джан, — робко заговорила она. — Только было бы все благополучно у тебя.

— За меня не волнуйся, мама.

— Все, что сделал тот человек хорошего…

Какамурад снова не сдержался:

— Мама, прекрати сейчас же эти пустые разговоры. Каждый, когда это требуется, не откажет в помощи. А он на языке у тебя постоянно…

— О чем ты, сын говоришь? Как это на языке вертится? — недоумевала мать. — Что ты вздыхаешь? Говори, что с тобой?

— Ты этого не поймешь, мама, — опустив голову, ответил Какамурад.

— Это почему же я не пойму?

Женщина так и не смогла добиться ответа. Из соседнего дома вышел человек невысокого роста, с круглым животом, обтянутым майкой, овальной головой. Женщина поспешно закрыла рот платком. Мужчина улыбаясь, подошел к ним:

— Хансолтан, закончила ли вышивку? Какамурад-джан, как дела? — Не дожидаясь ответа, тараторил он.

— Что, теперь так и будешь сидеть дома. Ты не мечись, бери пример с матери. Видишь, она, молодец, прямо-таки светится. И ты стряхни с себя хмарь, иди на работу. Поработаешь у меня еще три-четыре месяца, а там найдем для тебя другой магазин. На видном месте будет написано: «Заведующий Какамурад Комеков». Пусть все видят эту надпись, — так и сыпал он словами. — Не правда ли, Хансолтан?

Женщина покорно кивнула.

Какамурад же, не поднимая головы, сказал:

— Уважаемый, вы почему не отдаете мои документы? Сколько раз напоминать вам.

— Значит, работать не станешь? — угрожающе спросил мужчина.

— Достаточно, наработался.

— По-детски это, Какамурад-джан!.. — увещевал сосед.

— Правду говорите, я как малолетний, несмышленый ребенок.

Хансолтан превратилась вся в слух, стараясь понять сына. Но сын не говорил ничего вразумительного, тем самым озадачивая ее. Какамурад понимал состояние матери: «Да что же я до сих пор не объяснился с матерью? Рано или поздно рассказать обо всем придется.» Однако и в этот раз не сказал ей ни слова, лишь ласково взглянул и вновь обратился к соседу.

— Где же все-таки мои документы?

— У меня, в магазине.

— Тогда вы их приготовьте, Тогалак-ага. Сегодня же я их заберу. Я понял, что сами вы их не принесете.

— Ладно, Какамурад, хватит, отправляйся на работу, там разберемся, — грубо прервал его Тогалак-ага.

Какамурад промолчал.

— Как ты ведешь себя? Уважай Тогалак-ага! — не вытерпела мать. — Ты можешь толком объяснить, что произошло между вами?

Какамурад лишь махнул рукой. Хаисолтаи от удивления не могла больше и слова вымолвить. А сосед еще пуще разозлился:

— «Ага» величаете меня с матерью, за старика принимаете. А я ведь еще только пятидесятилетие готовлюсь отметить.

— В таком случае будем звать вас Тогалак Тонгаевич, уважаемый, — сердито выпалил Какамурад.

— Вы с матерью оставайтесь при своем мнении. Прикрывая рот платком, твоя мать тоже меня за старика принимает. А отец твой разве младше меня? Он, бедняга, ровесник мой. Правда, правда. Не веришь, спроси у матери. Не так ли Хансолтан?

Хансолтан лишь слабо улыбнулась в ответ и щеки ее слегка зарделись.

— Что спрашивать у мамы. Был бы жив отец, в этом году ему исполнилось бы сорок восемь лет, — глухо произнес Какамурад.

В это время к ним подбежала девочка лет пяти-шести и бросилась на шею парню, весело защебетала ему что-то на ухо.

Какамурад подхватил девочку на руки и закружил ее.

— Дядя Какамурад, еще, еще, — повизгивала от удовольствия малышка.

Хансолтан будто забыла все тревоги, лицо ее просияло в улыбке. Видя это, Энеш, так звали девочку, высвоводилась из рук Какамурада и бросилась в объятия Хансолтан. Тогалак Тонгаевич сердито глянул на дочь. А она, увидев на тахте тюбетейку, спросила:

— Кому ты вышиваешь тюбетейку, тетя?

— Твоему папе.

— Папе не шей. Дай мне ее. Ладно, тетя?

— Ты же девочка, а эта тюбетейка для мальчика.

— Тогда сшей ее для моего брата Чары.

Тогалак Тонгаевич наморщил лоб:

— Что, дочка, считаешь, новая тюбетейка не к лицу твоему отцу?

— Ты старый, а старики новые тюбетейки не носят, — засмеялась Энеш и захлопала в ладоши.

— Ах ты, негодница, все меня за старика принимают, — окончательно вышел из себя Тогалак Тонгаевич. — Беги сейчас же домой.

Девочка быстро слезла с рук и побежала домой, На пороге подняла конверт:

— Письмо, папа письмо! От Чары пришло! От Чары — девочка вновь подбежала к отцу.

— Точно, от Чары, Энеш-джан. Иди-ка маму позови. Почитаем вместе, что пишет солдат, — Тогалак Тоигаевич распечатал конверт.

У Тогалака Тонгаевича в свое время было четыре сына и три дочери. После землетрясения в живых остался самый младший — Чары. После службы в армии он остался на сверхсрочной. Раз в год Чары приезжал к родителям в отпуск. А Энеш родилась много позже.

— От Чары-джана пришло? Что пишет сынок? — женщина неспешно опустилась рядом с Хансолтан. — Какамурад-джан, ну-ка прочти письмо вслух.

«Поклон вам с письмом! — начал Какамурад. — От военнослужащего сына Чары солдатский привет отцу, матери, сестренке Энеш, тетушке Хансолтан, брату Ка-камураду. Отец, как твои дела? Все ли в порядке? Теперь уже время идти тебе на пенсию…

— Вот, негодяй. „Идти на пенсию…“ Что ж, я, старик? — возмущался Тогалак.

— Погоди же, пусть читает. Какамурад, верблюжонок мой, читай дальше.

„…Какамурад, учишься ли ты? Тетя Хансолтан, Какамурад, шлю вам сердечный привет. Ваши письмо и посылку получил. Большое спасибо. И я вам приготовил подарки. Вручу сам, когда приеду в отпуск. Потом все вместе отправимся в Чули, в ущелье, отец приготовит нам плов…

— Отец, видно, больше ни на что не годится. Ох, подлец. В последнее время все письма в таком духе от него, — ворчал Тогалак.

Жену Тогалак Тонгаевича звали Тачбиби-эдже. Она была мастерица ткать ковры. До ухода на пенсию трудилась в ковроткацкой артели. Недовольная, что муж прерывает чтение письма, она сказала:

— Если годишься для этого, что тебе еще нужно, седой уж весь…

— Не распространяйся особо о моей седине, жена. Вдвоем с сыном рано списываете меня, — и ища сочувствия, повернулся к Хансолтан.

Но она все также молчаливо улыбалась своим мыслям.

— Тогалак-ага, тут еще несколько строк: „Приеду в отпуск, женю отца“, — прибавил от себя Какамурад и беспечно рассмеялся. Засмеялись и все остальные. А Тогалак Тонгаевич, многозначительно посмотрел на Хансолтан и сказал:

— Отец свой пуп, как говорится, сам отрежет. А если он нашел кого, пусть женится, не ходит как олух.

Родители часто напоминали сыну, что пора бы ему жениться. Но Чары отмалчивался и на их увещевания отвечал: „Обо мне не беспокойтесь, сам женюсь. Нежданно-негаданно приглашу вас на той“, — отшучивался он.

— Не кори сына. Если можешь свой пуп сам обрезать, вон нож, отхвати, и делу конец, — сказала вдруг сердито Тачбиби и обратилась к Хансолтан: — милая, ты и в выходной пойдешь ткать коврик?

— Развяжусь с ним побыстрее, мать Энеш. Да и Тогалак-ага, кажется, торопится.

— Тогда я к вашему приходу плов приготовлю. Какамурад-джан, сынок, забей двух петухов.

— Тетя, когда мать перестанет жить за ваш счет. Заработок на сберкнижку кладет, плов у вас ест, — насупившись, спросил Какамурад.

— Мать собирает деньги, чтоб тебя женить, сынок, — спокойно пояснила соседка. — А потом, неудобно как-то здоровому парню вести разговор о мелочах.

От последних слов лицо Какамурада залилось краской, и он направился к курятнику. Не отрывая от пария глаз, Тачбиби шепнула:

— Опять не хочет идти на работу?

— Пойдет. Только не трогайте его.

Какамурад, поймав и зарубив петухов, вновь присел около матери. К ним подошел Тогалак Тонгаевич, весь благоухающий, в свежей сорочке.

— Тогалак-ага, вы какую надпись желаете сделать на коврике? — спокойно спросил Какамурад.

Тогалак Тонгаевич промолчал. Он давно мечтал заиметь свой портрет. И обратился с просьбой к Хансолтан, которая не могла ему отказать, он это знал. Он и деньги отдал ей немалые. И при этом сказал:

— У меня еще просьба одна есть: внизу коврика сделай такую надпись: „Тогалаку на память от Хансолтан“.

Эта просьба была тяжела для Хансолтан. Она считала такую надпись неприличной. Потому и молчала. Тогалак и сам понимал, что подобная надпись бросает тень на женщину, но, не встретив возражения с ее стороны, сделал вид, что он ничего не понимает, не чувствует неловкости. Поэтому, не скрывая пояснил:

— Какамурад-джан, я забочусь о вашей чести, авторитете. Но и вы должны понять меня. Как хорошо было бы, если бы твоя мать преподнесла мне коврик с такой надписью!

— Нельзя считать подарком вещь, за которую уплачены деньги. Узнают, засмеют, — резонно заметил Какамурад.

— А кто узнает об этом, — не соглашался Тогалак Тонгаевич, вытирая полотенцем пот с короткой шеи и лица. — Какамурад-джан, если ты позавтракал, отправляйся в магазин, а следом и я приду, только чайку выпью, — он протянул парню ключи от склада.

Какамурад отвернулся. Тогалак-ага, тяжко вздохнув, направился к гаражу, бурча про себя: „Видно не будет толку от него. Думал, что вразумил его, а, выходит, нет. Ничего путного не получится“.

А Какамурад вновь напустился на мать, та еле отбивалась от него.

— Да мы пока и ткать-то не закончили. Что ты так волнуешься.

— Мама, если ты желаешь, делай подарки Тогалаку-ага, только за свой счет.

— И так сделаю, почему не сделать.

— Это все! Надпись на коврике ты не сделаешь!

— Тихо. Сосед услышит, обидится.

Какамурад лишь махнул рукой. У Хансолтан же округлились глаза. Подглядывая тем временем в щель гаража и слыша весь разговор, Тогалак Тонгаевич ушел в свои мысли: „Ты, пацан, машешь рукой, в последние дни по-иному ведешь себя. Или мать отговорить старается этот негодник? Да не так уж он и дорожит своей честью. Слухам разных людишек верит. Давай, давай. Мог бы и я сделать, что забыл бы ты имя своей матери… Эх, Хансолтан, хорошая ты женщина однако. Ты меня без веревки повязала…“ Он жадно пожирал женщину глазами: „Погляди на талию, на талию! Как осиная. Пальцы гибкие, как пиявки, — тихо шептал он. — Шея, словно у лебедя…“ Так вся и сияет. Не сравнится с Хансолтан никакая другая женщина, воспетая даже поэтами. Видимо, с нее они писали портрет… А какое тело у нее? Гибкое, стройное, так и светится, словно тронутое лучами“, — вздыхал вожделенно Тогалак.

Какамурад одетый вышел из дома. Тогалак выскочил из гаража. Глядя парню в глаза, он бросил ключи от склада Хансолтан, но их перехватил Какамурад.

— Тогалак-ага, вы быстрее приходите, — крикнул он соседу.

— Сейчас, Какамурад-джан, сейчас! Пиалку чая выпью и следом за тобой. Только ты меня не жди, отпускай ребятам товары, — поспешно сказал Тогалак, направляясь в дом.

Хансолтан, как ветер, вылетела из дома и вместе с сыном вышла за ворота. Она шла и радовалась, что сын опять будет работать с их благодетелем.

— Сынок, нет ничего лучше, чем согласие и единодушие, — наставляла она сына. — Вот сегодня для меня мир будто шире стал. Поступай так и дальше, сынок. Сосед нам ничего плохого не желает. Сам знаешь, не сосчитать, сколько он добра нам сделал. Обидишь его, я не прощу этого. Да и его дети привязаны к нам. Эх, да разве можно противоречить такому человеку? — Она вновь попыталась выяснить причину недавней размолвки. — Все-таки, Какамурад-джан, за что же ты держишь обиду на этого благородного человека?

Какамурад шёл молча, опустив голову. „И правда, много хорошего сделал нам Тогалак-ага. И дети его меня за брата считают. Но… Нет, причины я матери не скажу. Она ангелом хранителем его считает. Скажу еще раз все ему в лицо. Исправится — буду работать, буду уважать. Не исправится — уйду“, — думал он про себя.

— Мама, Тогалак-ага ничего плохого мне не сделал, — успокоил он мать. — Пока Тогалак-ага приедет, время есть. Немного пройдусь, — и он направился в сторону базара.

* * *

Тачбиби-эдже тоже строила про себя догадки в отношении размолвки сына соседки с мужем. Она подошла к мужу, возившемуся возле машины.

— Если бы ты работал по совести, такого бы не было бы, — бросила она с упреком.

Тогалак Тонгаевич вздрогнул, будто его укололи иглой, закричал:

— Ты этим бестолковым разговором иссушила мне уши. Прекрати, наконец, надоело! — А думал он о другом: „Все мои богатства для Хансолтан. Только с нею желаю блаженствовать. На лучшие курорты могли бы ездить каждый год“, — эти мысли не покидали его ни на минуту. Понимал, что жене их говорить нельзя, и злился, что она не разделяет его чувств.

Тачбиби-эдже покачала головой.

— Что качаешь головой? Что неположенного я делаю? — повысил он голос. — Скажи?

Однако на его совести было немало нечистых дел: в то время, когда во многих домах не наедались досыта хлеба, в его доме ели плов. И в период войны здесь не было проблемы с мясом, хлебом, одеждой. А в последнее время деньги в карман так и лились рекой. Тачбиби-эдже понимала, что не с неба все падало. Но богатство — вещь сладостная, приятная. К тому же нелегко идти против того, с кем делишь кров. Но когда во время землетрясения лишилась детей, в ее сердце запала тревога. „Присваиваешь чужую долю, от этого все беды“, — сказала как-то мужу в сердцах. „Кто допустит, чтобы его долю взяли. Зазеваешься, любой готов тебе подножку подставить“, — возразил Тогалак Тонгаевич в свое оправдание.

— Не повышай голос, а лучше подумай, — пыталась урезонить мужа. — Сколько жить тебе осталось? Пожил бы остаток спокойно. Мышь зашуршит, уже дрожишь. Хватит, перестань, иди на пенсию.

Тогалак Тонгаевич разозлился не на шутку, глаза его сверкнули гневом. Однако ничего резонного ответить жене не смог.

— Ничего недозволенного я не делаю и особого богатства не имею. Вон, в других домах богатства — не пробьешь. А меня ты считаешь подлецом, уличаешь во всем, подозреваешь аллах не ведает в чем.

Тачбиби-эдже спросила:

— Отчего, тогда Какамурад такой взъерошенный? — От жира и баран бесится!

— Что-то мне опять не верится.

— Э, да прекрати ты меня пилить! Я работаю честно, к тому же ведется всему учет. Не туда ступишь, сразу видно.

Последние слова несколько успокоили Тачбиби-эдже „Лишь бы работал сам честно, остальное все ерунда“, — подумала она.

— А что за просьба у тебя к Хансолтан, — допытывалась она. Разве она может выткать такую надпись? Не стыдно тебе? Видимо, это и сына ее обижает.

— Чтоб сгинул этот сын, не знакомо ему чувство благодарности за все хорошее, подлый!

— Другой причины я не вижу, с каждым днем становится все неприветливее. Меня это сильно беспокоит. Ты перестань вести разговоры о своем пятидесятилетии, помирись с Какамурадом. Может он обиделся, что ты устроил его учиться заочно?

В тот год, когда Какамурад закончил десятый класс, Тогалак Тонгаевич взял его к себе в магазин.

— Поработай здесь, — сказал он. — Считай, что практику проходишь. В следующем году устрою тебя учиться в торговый институт.

Какамурад согласился. Отпускал товары с „черного хода“ тем, кому велел Тогалак Тонгаевич. Однако вскоре Какамурада призвали в армию. Тогалак Тонгаевич и здесь пытался помочь, но парень воспротивился:

— Не помешает, посмотрю страну. Не буду хуже своих ровесников.

Прошло незаметно два года. Какамурад вернулся. При встрече Тогалак-ага сказал:

— Два года вдали от дома был. Зачем уезжать? Я устрою тебя на заочное отделение.

Это предложение горячо поддержали и женщины. И Какамурад поступил на заочное отделение Самаркандского института торговли, снова стал работать на складе.

Какамурад должен был открывать склад рано утром до того, как придут на работу продавцы. Отпустив им товар, он обязан был готовить обед. Так приказал Тогалак Тонгаевич.

Не успел Какамурад и в этот раз отпустить товар, как в дверь склада тихо постучали, на пороге стояла высокая, с тонкой талией, девушка:

— Какамурадик, здравствуй, — пропела она и подала бумажку с знакомым почерком: „Отпусти коробку „раковой шейки“ и коробку конфет „Каракум“, посади ее на такси“.

Какамурад уставился на девицу:

— Что, неясно написано? — играя глазами, спросила она.

— Ясно-то — ясно…

— Тогда вначале поймайте такси.

Закрыв склад, юноша вышел на улицу. Простоял около получаса, наконец, остановил такси, подъехал к складу. Здесь стояли еще двое, озираясь по сторонам.

После работы он обо всем доложил Тогалак-ага. Тот лишь замахал руками:

— Ты, смотри, не говори об этом дома, при женщинах!

Наутро Тогалак Тонгаевич привез с центрального склада новую партию товаров.

— Как тебе понравилась вчерашняя девица? — он ткнул в бок Какамурада, игриво хихикая.

Парень не ответил на шутку, только спросил:

— Тогалак-ага, я отпускаю этим людям по твоим запискам товар, а ты хоть берешь с них деньги? А то станешь вдруг должником.

Тогалак Тонгаевич рассмеялся.

— Какамурад-джан, ни о чем не беспокойся, — и он похлопал парня по плечу.

Мысли же Какамурада вертелись вокруг одного. „Этот старик сделался игрушкой у вертушек с выщипанными бровями. Залезает в долги, придется все сбережения Тачбиби-эдже отдать. Сам же в тюрьму попадет“.

Его мысли прервали стук в дверь.

Вошедший поприветствовал Тогалак Тонгаевича. И вновь приказ:

— Какамурад-джан, брось-ка в машину этого джигита мешок ташаузского риса.

Какамурад молча взвалил мешок и отнес его в машину. Вернувшись, он услышал:

— Ты что это так дерешь? — возмущался покупатель.

Глаза у Какамурада сузились. Закусив палец, он подумал: „Я боялся, что он растрату сделает, а тут вот какое дело… Что же он чужое присваивает?! Почему не дал человеку сдачу? Если еще раз так сделает, скажу ему в лицо, — успокоил себя юноша.

Но, как говорится, от того, к чему привык, и на веревке не утащишь. Тогалак Тонгаевич продолжал надувать своих покупателей. Однажды Какамурад не выдержал:

— Тогалак-ага, почему мы делим покупателей на две категории? — прямо спросил он.

— Это же знакомые, друзья-приятели, — спокойно ответил он.

— Почему многие дефицитные товары держим на складе?

— Для твоих же друзей-приятелей.

— Давайте не будем так делать, Тогалак-ага.

— Ты, как ребенок, Какамурад-джан.

— Может быть, но все-таки не будем, Тогалак-ага. И мои друзья, и твои пусть покупают там, где и все люди.

Не слыша от парня до сих пор возражений, Тогалак Тонгаевич его слова истолковал как детскую неопытность.

— Ладно, Какамурад-джан, в дальнейшем так и будем делать, спокойно ответил он.

Но дело к лучшему не изменилось. Какамурад по-прежнему по устным и письменным указаниям Тогалака Тонгаевича усердно отпускал дефицитные товары друзьям-приятелям.

— Тогалак-ага, я вам добра желаю. Прекратим эти занятия, — попытался вновь уговорить юноша завмага.

Тогалаку Тонгаевичу всегда в деле сопутствовала удача. Однако на этот раз сердце его дрогнуло. Но он вспомнил желанный образ Хансолтан и сдержался.

— Ты обидел меня, Какамурад, своими подозрениями. Иди на свое место, после объяснимся.

Они так и не смогли понять друг друга. Тогалак-ага продолжал свои „темные“ делишки. И наконец, Какамурад положил перед ним ключи от склада.

— Я работать не буду, — заявил он и вышел.

Тогалак Тонгаевич об их размолвке не сказал жене, держал все в тайне.

— Если он доволен учебой, работа ему нравится, почему же не хочет с тобой работать? — с недоверием повторила вопрос Тачбиби.

— Давай-ка прекратим этот разговор, — отмахнулся Тогалак, и, забыв про чай, сел в машину и без настроения поехал в магазин. Проехав немного, он стал ругать себя: „Что я забочусь о нем? Он кто и кто я? Не хочет работать, ну и черт с ним. Освобожу его. Руководители мне слова поперек не говорят. Тридцать лет в торговле. "Отличник торговли". План перевыполняю". И вновь он вспомнил Хансолтан. И снова ее образ вытеснил все дурные мысли. Тогалак Тонгаевич передернул плечами, сжал зубы: "Главное — задуманное дело. Выйдет оно, все будет в порядке, — заговорил сам с собой. — Ради этого я должен все терпеть". Неужели никогда не обернется благом то хорошее, что я сделал для них? Ох, все было, однако… — Снова перед глазами возникло лицо Какамурада. — Эх! Безголовый я. Пока он был мал, не понимал, когда нужно было действовать. Тогда…"

Когда Какамурад был мал, Тогалак крутился бабочкой вокруг Хансолтан, но не мог сесть на цветок. Успокоившись в душе, дожил до сегодняшнего дня. После того, как Хансолтан устроилась на работу и получила первую зарплату, он устроил небольшое торжество. А когда ей исполнилось двадцать пять лет, приподнес в подарок красный шерстяной платок. В другой раз — ковер.

Хансолтан воспринимала это небезответно. Она вышила галстук для Тогалака, делала подарки его детям, помогала по дому его жене. Словом, она не чуралась никакой работы, считая Тогалака Тонгаевича за близкого родственника.

— Эй, это ее родственное отношение ко мне мучает меня, — сообразил, наконец, Тогалак, придя в магазин. — Если придет, отдам ему документы. И вообще, построже надо быть с ним. Посмотрим тогда, что будет. Не придет ли тогда его мать со словами: "Тогалак, ты забыл нас?" Тогда я… хм, глупый! Раньше надо было так, раньше! Когда не знала, куда поступить на работу, что делать, не надо было спешить, пусть бы сама все утрясла. Ты думал, что поймет, и на добро ответит добром. Где же это понятие? Теперь сама до всего дойдет. Теперь-то не обратится ко мне. Эх…"

Тогалак Тонгаевич потрогал рукой лоб. "Нет глупца, подобного мне. Сколько было подходящих моментов. Когда сын чуть не сел за решетку, что бы ни сказал, все выполнила бы. Однако… — он ударил себя рукой по лбу. Винил он Хансолтан: "Эх, Хансолтан не та женщина, которая знает добру цену. Видела же, что минимум три года принудительных работ сыну грозило. Я освободил. И тогда не поняла Хансолтан".

Тогда Хансолтан, как он припоминал теперь, проявила свою благодарность по-своему: целый месяц помогала Тачбиби валять кошмы.

"Эх, Хансолтан, все понимаешь ты, только такого понимания мне не надо. Пойми ты это, Хансолтан… Нет, я не должен отпускать ее сына от себя. Все нужно сделать, но уговорить его. Он, чертов сын, все чувствует. Уйдет, все испортит. И мать отгораживает от меня", — Тогалак сузил глаза, уставившись в одну точку. Долго сидел оцепенев, затем снова заговорил: — Поработает еще месяцев пять-шесть… глядишь и Хансолтан уговорить можно… Эх, если бы удалось уговорить! Тогда все было бы в порядке! Если не согласится, на сына повешу три-четыре тысячи рублей. Посмотрю, как они смогут тогда расплатиться".

"Она моё богатство и радость. Когда я вижу ее, все печали и волнения, весь мир забываю. Ох, — шептал он иступленно. — Здесь когда-то Хансолтан убирала, когда ей было лишь семнадцать-восемнадцать лет. Почему тогда я не взял ее за белые руки? Глупец, пустая голова! Теперь она умудренная жизнью женщина. К тому же сын… Это чертово исчадие все путает. И что за сердце у самой Хансолтан? Неужто она не желает мужчину. Ведь молодой осталась без мужа?" — и опять бредовые мысли поскакали одна за другой.

Сердце его разрывалось от боли и обиды за несостоявшееся счастье.

* * *

Он родился в одном из песчаных урочищ. Танга-ага сына своего с ранних лет взял в Хиву, определил на учебу мулле. Научившись кое-как писать, Тогалак стал помогать отцу в его торговых делах, пересчитывать байский скот в песках. Тогалак тайком продал весь отцовский скот, выручил немало денег. На них он приобрел в Ашхабаде тенистый двор и дом, устроился на работу в торговлю. В год окончания войны пришел к нему какой-то джигит:

— Почтенный, у вас нет ли работы?

Тогалак Тонгаевич сразу смекнул, что парень недавно вернулся с фронта:

— Работа найдется. Но как ты будешь таскать из подвала стокилограммовые мешки с мукой? — поинтересовался он. — Где живешь?

— В селе.

— Далековато. С рассветом надо быть в магазине. Как ты будешь успевать.

— Успею. Есть велосипед.

— А как с женой?..

— Приходи с женой, а там посмотрим.

Наутро перед ним стояли совсем молоденькая Хансолтан с мужем Комеком. Тогалак Тонгаевич, пораженный, раскрыв рот, смотрел на красавицу Хансолтан. Наконец, обратился к Комеку:

— Тебе сколько лет?

— Двадцать пятый.

— А вам, невестка, сколько?

Вместо нее ответил Комек:

— Ей недавно исполнилось семнадцать.

— Это ничего, что муж старше жены на пять-десять лет, — растерянно пробормотал он. — Не так ли, молодица?

Комек поведал, что он сирота, после фронта познакомился с Хансолтан, полюбил девушку и они совсем недавно поженились.

— И я один. Будешь хорошо работать, дам тебе приют в своем дворе. Нельзя же заставлять молодую жену ездить всякий раз издалека, — сказал Тогалак и сообщил, что берет Комека грузчиком, а Хансолтан — уборщицей.

Не прошло и месяца, как он построил во дворе для Хансолтан и Комека глиняную кибитку.

Молодые вместе являлись на работу и уходили вдвоем. Они были довольны и работой, и жизнью, с соседями жили в согласии.

Однако вскоре случилось несчастье — не стало Комека. После этого Хансолтан не захотела оставаться в магазине. Как ни уговаривал Тогалак, она осталась непреклонной.

— Пусть черт шею свернет, чем твою душу стану тревожить, Хансолтан. Куда ни скажешь, устрою на любую работу. Подожди немного. А пока займись этим, — указывая на рис и масло, сказал он и объяснил, по какой цене все продавать.

И Хансолтан занялась торговлей. Приходили на дом, платили вдвое больше настоящей стоимости. "При виде золота и Хидыр развратился". Подобные сделки затянули и Хансолтан. "Мне ничего не отдавай, бери себе все", — увивался вокруг нее Тогалак.

Однажды Хансолтан не выдержала и обратилась к Тачбиби:

— Уважаемая Тачбиби-эдже, мне сегодня так стыдно стало, — и она поведала подслушанный разговор соседок. "Если денег много, риса — сколько пожелаешь можно достать. Зайди только вот в этот дом, там есть одна красавица-молодуха. Она отвесит".

— Ой, Хансолтан-джан, свет мой. Как говорится, даже если под землей змея шевельнется, известно станет. Конец один — рано или поздно обо всех делах узнают… — и Тачбиби-эдже посоветовала: — Устройся лучше на какую-нибудь работу… Или идем к нам.

— Ох, не смогу я ковры ткать.

— Научишься.

— Тогда скажи деду, мать Энеш.

— Зачем ему говорить?

— Чтоб не ворчал, что не посоветовались.

Услышав подобное, Тогалак напустился на жену:

— Можно ли пускать на фабрику молодую незамужнюю женщину? Матери ее и братьям не понравится, если узнают, что на фабрику ее устроили. Поищем что-нибудь другое, — категорично заявил он.

Хансолтан не продавала больше ни рис, ни масло. Вздохнула свободно, но ненадолго. — Тогалак принес шерстяные платки. Теперь каждую неделю приходилось ходить на толкучку. Хансолтан терялась там, трепетала. Как-то, вернувшись с базара бледнее обычного, заявила "Чуть было дух не испустила".

— Ты ничего не бойся. Попадешься — сам освобожу, — заявил Тогалак-ага.

Эти слова несколько успокоили молодую женщину, подняли настроение, но опять ненадолго. "Что у меня семеро по лавкам? Что я делаю? Ловчу, избегаю людей? Чем так жить, прячась, лучше на улице просить подаяние". И не слушая больше Тогалак-ага, она пошла с Тачбиби-эдже в ковровую артель.

Хансолтан сделалось плохо, когда она, придя с работы, услышала, что Какамурад вернул ключи от склада Тогалаку Тонгаевичу. Озабоченная, она просидела до наступления темноты. Шел уже двенадцатый час ночи, а сына все не было. Тачбиби-эдже успокаивала ее:

— Ложись спать, Хансолтан-джан. Придут. Может где засиделись. — И чтобы отвлечь ее от тревожных мыслей поинтересовалась: — О какой надписи на коврике вел разговор отец?

Хансолтан смутилась:

— После того, как я взяла деньги, не могу выткать эту надпись. И Какамурад говорит, что это неприлично… — осеклась молодая женщина. — Мы, Тачбиби-эдже, должны памятник поставить отцу Энеш. Когда Какамурад-джан встанет на ноги, отцу Энеш я от себя сотку ковер и с надписью.

— Зачем? Не надо. Какую же особую помощь оказал он вам. А если будет настаивать, вытките просто свою фамилию. А теперь спи.

Хансолтан сморил сон, но был он беспокойным, опять всплывали картины прошлого.

Хансолтан была беременна, подходил срок родов. С мужем разговаривали о будущем ребенке и в ту ночь легли спать поздно. И только забылись в сладком сне, как послышался какой-то гул, а затем и грохот. Шум, крики, стон поднялись до неба. Хансолтан, не понимая, почему все валится, стонала. Земля продолжала колебаться, стены валились с грохотом, поднимая пыль, укрывая под обломками мирно спящих людей.

Хансолтан вытащил из-под обломков Тогалак-ага. Раскопал он и Комека, но он был уже мертв.

Хансолтан металась по земле. Ее дитяти настал час появиться на свет. "Где Комек? Где Комек?" — тихо стонала она. — "Комек здесь. Ты о нем не беспокойся, о себе думай, Хансолтан", — успокаивал Тогалак.

И вскоре раздался крик ребенка — родился на свет новый человек вместо ушедшего.

…У Комека не было близких родственников, а у Хан-солтан в селе жили мать и братья. "Теперь дочери нечего делать в городе, привезите ее домой", — наказывала мать сыновьям. Тогалак предчувствовал это и специально съездил в Баку, куда отправили Хансолтан. "Ни о чем не беспокойся, Хансолтан. Пока голова у меня на плечах, не допущу, чтоб вы бедствовали. Поправишься — будешь жить с ребенком у меня, работать на прежнем месте, — говорил он, выкладывая перед женщиной различные подарки. — У нас все хорошо. Тачбиби с Чары-джаном ждут тебя".

Вскоре Хансолтан поправилась и вернулась домой.

— Праздник, порой, приходит вместе с печалью, Хансолтан. Это бедствие свалилось не только на тебя. Постарайся быть мужественной, — встретил ее Тогалак-ага. Он же посоветовал дать ребенку имя отца, устроил той. — Обижусь, если переедете от нас, — заявил он.

— Вы нам не будете обузой, — от чистого сердца сказала Тачбиби-эдже.

И Хансолтан не поехала в родное село, твердо заявив братьям:

— Я здесь не одна. Отца Чары-джана я как своего почитаю. Он поможет нам с Какамурад-джаном поддержать хозяйство, здесь похоронен мой муж, отец моего ребенка. И я отсюда не перееду.

Тогалак Тонгеевич помог Хансолтан построить новый дом. И сам рядом построился. Вот так, рядышком, и живут они более двадцати лет. Родившийся в ночь землетрясения Какамурад стал крепким, сильным джигитом.

…Тогалак Тонгаевич сам повел его за руку в первый класс. Когда тот был малышом, сажал его на плечи и катал. Кажется, Какамурад совсем недавно с восторгом и волнением ездил в машине Тогалака Тонгаевича. И вот что-то случилось… Или он, как утверждает Тогалак-ага, ревнует меня?

Так показалось однажды и самой Хансолтан. Однако она не могла и мысли допустить об этом. "Нет, нет, Какамурад-джан так не думает. Ничего же нет такого, чтобы заподозрить недоброе. Отец Энеш лишь изредка, может, пошутить, но не позволяет себе даже слова невежливого сказать. Не то, чтобы упрекнуть… Какамурад-джан знает об этом. Он не из тех, кто подозревает, ревнует мать".

"Что же произошло теперь? Не могу понять?" — эта неотвязная мысль не давала покоя, и Хансолтан не могла заснуть. Она встала, вышла во двор и села на топчан. Тачбиби, заслышав шаги соседки, тоже поднялась.

— Голубушка, что же ты не ложишься? Не беспокойся, придут.

— Поздно уже, может, поискать их. Соседей попросить…

— Не следует тревожить соседей, да и где их искать среди ночи? — Тачбиби-эдже говорила спокойно, чтобы успокоить Хансолтан. — Лучше неси сюда пару одеял, прилягу вместе с тобой.

И очень скоро они заснули. Не услышали, когда пришел Какамурад.

Он перепрыгнул через забор, прошел в свою комнату и закрыл ее изнутри на крючок. Лежал, уставившись взглядом на темный потолок, вспоминая последний разговор со своим "наставником". Разговоров было немало. Какамурад повторял их про себя. Вместо старых аргументов, которые теперь ему казались неуместными, он приводил все новые и новые.

— Эх! — он вдруг вскочил, сел на кровать и заговорил сам с собой: — Зачем так сделал? Да, зачем? — Его начало трясти. Ему представилось, как он, не сдержавшись, схватил в подвале пятикилограммовую гирю, поднял ее, и в этот момент Тогалак Тонгаевич произнес: "Чтобы опустить ее мне на голову, нужно иметь храбрость, которой у тебя нет. Сопляк! Неблагодарный, непомнящий добра!" Все это явственно прозвучало в ушах парня, как током пронзило мозг: "Ах так, — сказал он и опустил гирю на голову Тогалаку Тонгаевичу. — Вот теперь нормально", — и он вздохнул облегченно. Вдруг послышался крик, появились милиционеры. Следователь стал задавать вопросы.

— Вы и раньше совершали преступление?

— Я стоял за правду.

— Вы знали, что за подобное полагается не менее трех лет?

— Я согласен. За справедливость.

— За правое дело у нас не лишают свободы. То, что вы совершили — самое настоящее преступление.

— Я не считаю это преступлением…

— Почему?

— Потому что…

* * *

Какамурад спустился в подвал магазина. Тогалак-ага был на месте.

— Тогалак-ага, я тороплюсь. Отдай документы, я пойду, — сказал Какамурад.

— Значит, не желаешь работать у меня в магазине?

— Не желаю. Перейду в магазин промышленных товаров.

— Глупец. Государство быстро удовлетворит потребности людей в промышленных товарах. Уже сейчас в них избыток. Продавцы скучают от безделия. А у нас весы всегда будут работать. А если они работают… — Тогалак-ага многозначительно улыбнулся.

— Четыре месяца я работал с вами, Тогалак-ага. И не сосчитать, сколько преступлений совершил за это время. Хорошо, если до конца своих дней удастся смыть вину, — грустно сказал Какамурад.

— Я относился к тебе как к своему ребенку. Поверил тебе, доверил ключи от склада. Люди сейчас сыты, не считаются ни с чем. А ты лезешь в дебри, в высокую материю. Упрекаешь: "Держишь дефицитные товары, дорого продаешь". Конечно, так нельзя, я это понимаю. Однако, чтобы получить что-то со склада, я тоже должен дать кое-что.

— Это почему же? — удивился Какамурад.

— Чтобы выполнить план, получить прогрессивку. Если не дашь, разве выделят тебе тонну первосортной белой муки?

— Разве сейчас война? Голод?

— Да не голод, в том-то и дело, изобилие… И все недоразумения как раз от изобилия, достатка. Высокосортной муки в каждом магазине полно. Но людям, видите ли, нужна мука первого сорта. Женщины говорят, из муки высшего сорта трудно замешивать тесто, будто липнет оно к рукам и плохо держится в тамдыре. Поэтому они не ведут разговор о лишних трех-пяти рублях, и не ропщут, когда приходится платить за муку первого сорта по цене высшего.

— Не согласен я с вами, Тогалак-ага, и не помощник вам больше. И вам советую бросить это дело? Открыто торгуйте.

— Советую!.. Открыто торгуйте!.. Что, в магазине нет конфет или риса? Конфет сортов двадцать, риса — три. Однако, Какамурад-джан, и при таком изобилии люди чего-то особенного желают. И если ты достанешь кому-то, он будет считать тебя уважаемым человеком. Так сейчас люди живут: друг другу почести, услуги, уважение…

— Если продавать товар по своей стоимости, Ото вызовет еще больший почет и уважение, — стоял на своем Какамурад.

— Ох-хо, о чем он говорит! Да если я и дам сдачу, люди не возьмут. Не веришь, сам проверь. И давай закончим на этом наш спор, меня не переспоришь.

— Нет, вы людям не добро делаете, а просто-напросто набиваете себе карман.

— Я делаю это не ради своего кармана. У меня доход неплохой. Государство, во-первых, установило нормы естественных потерь. Во-вторых, план. Если его выполнять, премии дают. Да я и не заставляю людей лишние платить, сами дают.

— Правильно, народ великодушен. Люди раскошеливаются перед такими, как вы, взвалили потерявших стыд себе на плечи и носят. Но если в кармане не будет четырех копеек, в автобус не сядешь, пойдешь пешком. Вам же четыре копейки не деньги, в расчет не берете, а из копеек рубли наплывают. Просто совести у вас нет.

Тогалак Тонгаевич сузил глаза. Его ноздри стали подрагивать, лицо налилось краской. Какамурад, однако, сдержанно спросил:

— Что, обиделись, Тогалак-ага?

— Я просто удивляюсь, как ты можешь говорить такие слова. Тридцать пять лет я отдал торговле. У меня звания "Ударник коммунистического труда", "Отличник советской торговли". А твой разговор.

— Тогалак-ага, может, вы и достойны тех званий, но я отвечаю только в тон вашему разговору…

— Вот это другое дело! — восторженно потер руки Тогалак-ага. — Какамурад-джан, торговля, как азартная игра в альчики. Опасно, если не найдешь достойного напарника. Ты свой, поэтому хочу, чтобы ты был рядом. Пойми!

— Понимаю, — бесстрастно ответил Какамурад.

— Книги читаешь? — вдруг спросил Тогалак Тонгаевич.

— Читаю, — удивленно ответил Какамурад.

— Хочешь быть положительным героем, так?

— А почему бы и не так? Герои книг взяты из жизни.

— Вот в этом твоя слабость, Какамурад. Книги выдумывают писатели, пишут за пять монет. Если не напишут так, как велено, им и медной копейки не дадут. Ты пойми это и не мучайся понапрасну. Заботься лучше, чтобы самому жилось благополучно…

Какамурад весь предался разговору, уставился взглядом в одну точку, пальцами постукивал по столу.

— Да, у вас есть чему поучиться, Тогалак-ага… — многозначительно и протяжно произнес он. — Вы дрессировали своих покупателей, научили их, как выражаетесь сами, "уважать" себя. Однако не забывайте, все это до поры до времени и все наказуемо.

— Кто накажет? Инспекторы, ревизоры?

— Не только они. Есть еще и общественность.

— Писатели, что ли, журналисты? Я расскажу тебе один случай про них. Однажды, на дворе уже сумерки сгустились, пришел один. Высокого роста, худой, голова, как яйцо, блестит. Сам — из пишущих. Немного знаю его. Чувствовалось явно, что слегка навеселе. "Дай пачку "Беломора", — протянул он рубль. Ну, продавец и дай ему семьдесят копеек. Тут он и поднялся: "Ни стыда у вас, ни совести!" Я хотя и разозлился, но сдержался. "Не кричи так, возьми свои восемь копеек". И бросил монеты перед ним. "Дайте жалобную книгу", — настаивает он. Тогда я не выдержал, позвонил в вытрезвитель: "Какой-то пьяный не дает работать". Тут же приехали и забрали его. Оштрафовали и на место работы сообщили. Прибежал тогда ко мне: "Помоги, говорит мне". Я, конечно, помог ему.

Лицо Какамурада побагровело; скулы задрожали, Он сдержался:

— Эх, Тогалак-ага, скверный ты человек, оказывается. Очень нечистоплотный человек! Негодяй ты, словом!

Тогалак Тонгаевич от таких слов онемел. От гнева в глазах у него зарябило, руки задрожали. Он вскочил, не помня себя, вплотную приблизился к парню:

— Ты что это сказал, ты в своем уме?

— Я сожалею, что до сих пор был не в своем уме! Тогалак Тонгаевич вновь замахнулся кулаком. Какамурад увернулся от удара.

— Вон отсюда, сгинь! Пошел вон, говорю! Чтоб и тени твоей не видел! — в ярости заголосил Тогалак-ага.

Какамурад скрипнул зубами. Он схватил лежавшую рядом гирю:

— Ах, ты!.. — и с этими словами поднял ее…

Какамурад все отвечал на вопросы следователя.

— Я уже сказал, что он надувал людей в течение многих лет.

— У вас тому доказательства, есть?

— А те случаи, не доказательство.

— То пустой разговор. У нас немало сведений о том, что Тогалак Тонгаевич уважаемый человек и лучший работник торговли.

— Они ложны.

— Если так, то почему вы не сообщили об этом раньше в соответствующие органы? Или к вашему сигналу не прислушались?

— Из-за таких негодяев не стоит беспокоить высшие организации.

— Понадеялись на собственную физическую силу?

— Да.

— Но он же человек. Вы знали, что придется отвечать за свои поступки?

— Отвечу.

— Тогда, значит, признаете свою вину?

— Я рад, что общество избавилось от этого негодяя.

И вот, наконец, приговор — расстрел.

В это время широкую улицу заполнили участники траурной процессии — хоронили Тогалака Тонгаеевича. Какамурад глядел на них из-за зарешеченного окна машины, которая увозила его. В этот момент он желал услышать от людей: "Юноша пожертвовал жизнью, чтобы избавить народ от негодяя…" Но никто не проронил ни слова, никто не заступился за него.

Какамурад будто наяву видел все это, ощущал и осознавал трагичность событий. Он резко вскочил с места.

— Нет, нет! Я не поспешил! Я выступил за справедливость! — бессознательно прокричал он и окончательно проснулся.

Этот крик и разбудил спящих женщин. Поспешно вскочив, они заглянули в комнату Какамурада. А тот растерянно озирался по сторонам, не понимая, что с ним.

— Что здесь происходит? Где Тогалак-ага? — спрашивал он совсем опешивших женщин.

Женщины стояли в его комнате, не соображая что же происходит. И Какамурад опять молча лёг на свое место.

Тогалак Тонгаевич проснулся рано. Встал, умылся. Тачбиби-эдже, подавая ему полотенце, тихо сказала:

— Поджидая тебя вчера, я заснула у Хансолтан. Почему так поздно вернулся, что произошло?

Тогалак-ага выхватил из рук ее полотенце, вытер лицо.

— Сиди дома, никуда не выходи! — бросил он на ходу и вышел.

Недоуменно оглядываясь, она поспешила к Хансолтан.

— Хансолтан, свет мой, что же происходит между нашими мужчинами, — запричитала она. — Снова ушел куда-то, хлопнув дверью. И ты ничего не узнала у сына?

— Вытянешь у него слова… Спит.

Женщины снова молча сели на топчан, горестно вздыхая. Так просидели они около часа. Наконец, проснулся Какамурад и тут же хлопнула калитка, приехал и сам Тогалак-ага.

— На твои документы! — сердито прохрипел он, бросив бумаги в лицо опешившему Какамураду. — Получай расчет!

— Я не подавал тебе заявление, — спокойно сказал Какамурад.

— Не выходишь на работу целый месяц. Подам рапорт — с худшими последствиями освободят.

— А что будет, если я подам?..

— Что-о-о? — и махнув рукой, резко повернул назад.

— Ой-ой! Что это с отцом Энеш? — обеспокоенно спросила Хансолтан.

— А… Придет в себя, — успокоила Тачбиби-эдже.

Тогалак-ага бегал взад-вперед по комнате, успокаивая сам себя: "Пусть подаст, пусть пишет, в чем моя вина? И нет у него никаких доказательств. Кто ему поверит? Скандалист! Видимо, он место мое хочет занять. Наговором занимается! Клевета!" "Однако на душе его кошки скребли. Он стал припоминать своих друзей-приятелей, на всякий случай. Он мысленно всех обошел, обо всем рассказал. И никто ему не посочувствовал, никто доброго слова не обронил… "Ах, трусы", — хрипло процедил сквозь зубы Тогалак-ага.

"А что мне делать, если этот негодник и на самом деле подобное заявление настрочит. И что я сын бая, и придерживаюсь старых обычаев…" Подобные анонимки он и сам писал на тех, кто выступал против него… И совсем сник Тогалак Тонгаевич. "Тогда обязательно все проверят. И склад, и дом… Каким образом все нажили? — спросят. Ничем не отгородишься от анонимного письма".

Его беспокойство нарастало. Взглянув в окно, он крикнул жену.

— Иди сюда, что расселась, как клушка.

— Иду, если б и не позвал, — ответила спокойно. — Иди сюда, говорю тебе, дура!

Не желая услышать от мужа более крепких слов, Тачбибн-эдже пошла в дом.

Муж ее стоял среди кучи разбросанного добра.

— Пришлю машину, ты сегодня же отвези все это родственникам в пески, — кивнул он на кошмы, ковры.

— Зачем?

— До этого тебе дела нет.

— Если мне нет до этого дела, в пески эти вещи не повезем, — резко ответила она. — Отдадим их хозяевам истинным.

— Что?! — заорал Тогалак-ага и тут же прикусил язык, удивленно заморгал глазами, которые, казалось, вот-вот вылезут из орбит. — Что ты говоришь, глупая женщина? Кто тебя научил? Кто же хозяин моим вещам?

— Тот, у кого ты их отобрал.

Поразительными казались ему слова Тачбиби, которая будто бы ничего раньше не замечала, только знала варить да складывать привозимое.

— Ну-ка, скажи, у кого я взял эти вещи? — повысил он голос, подступая вплотную к женщине.

— Это лучше объяснит тебе Какамурад…

— Значит, и ты веришь всем этим пересудам? — Тогалак Тонгаевич понизил голос, хотя сердце от ярости так и рвалось из груди.

— Я не ребенок, которого можно обмануть конфеткой или пряником, — нахмурилась Тачбиби.

— И это — все, на что ты способна?

— По мне лучше в спокойствии простую кашу есть, чем в тревоге купаться в золоте-серебре. Зачем тебе эти проклятые вещи?

— Они только сегодня стали для тебя проклятыми?

На миг лицо Тачбиби-эдже побледнело, но она справилась с волнением и лишь коротко ответила:

— Много в мире чего пока не знают и не понимают люди…

Перепуганный словами Какамурада, ошеломленный ответами жены, Тогалак-ага не знал, что и ответить, лишь подумал: "Вырастил ягненка-сироту — полны салом рот и нос. Вырастил малыника-сироту — рот и нос в крови". Так сетуют бабы. И правильно. Кто же теперь моя жена? Враг?!

— Не будь глупой, не иди на поводу, поверь: сына надо женить, вот и собирал потихоньку, — слезно завел он.

— Не смею дотронуться до взятого из чужого кармана, — отрезала жена. — Нельзя на слезах других свое счастье построить, — вдруг заплакала в голос Тачбиби-эдже, вспомнив своих погибших детей.

— Прекрати, людей переполошишь, врагов насмешишь, — Тогалак Тонгаевич вновь несколько повысил тон.

— Не перестану! Чтоб мне прекращать! Пригони машину, один конец, иди, гони машину! — голосила она. — Чтоб не видели мои глаза эти вещи, не жгли мне сердце! Ох-х, эти проклятые вещи и погубили моих ребяток!..

На крик Тачбиби-эдже прибежала Хансолтан с Какамурадом. Какамурад стал успокаивать Тачбиби-эдже, а Хансолтан стояла онемев. Она не узнавала Тогалак-ага — до того он стал каким-то маленьким, словно сморщился весь, иссох. И вдруг он, схватившись за голову, резко сел на землю.

— Но-о! Вставай-ка! Позор на свою голову заработал, теперь выкручивайся! — пришла в себя Тачбиби-эдже.

Хансолтан подбежала к Тогалак-ага, помогая ему подняться, приговаривала:

— Отец Энеш, не горюйте. Все в порядке, хорошо. Не обижайтесь вы: ведь говорится же: "Посадив дерево на чужом дворе, в одно время услышишь стук топора".

Нежные пальцы Хансолтан словно жгли огнем его тело. Он освободился от рук женщины и присел на корточки. В это время прибежала Энеш.

— Чары идет! Чары! А с ним какая-то русская девушка! — затанцевала она на месте. — Наверное, невеста!

— Ой, сынок приехал! Чары-джан приехал! Он ведь писал, что приедет с невестой! — Тачбиби-эдже выбежала из дома вслед за дочерью.

Какамурад и Хансолтан тоже последовали за ней.

А Тогалак-ага, как-то странно улыбаясь, встал, прошел в темный угол, накинул на себя старую шубу. И как-то сразу обмяк, будто собранное в кучу прокоптившееся войлочное покрытие кибитки…

Перевод С. Степановой