Дом Бэнксов находился в районе Черри, к юго-востоку от I-277, внутренней кольцевой дороги Шарлотт. Черри, в отличие от многих кварталов центра города, не пережил ренессанса, который в последние годы испытали Дилворт и Элизабет к западу и северу. Пока те районы интегрировались и обрастали яппи, судьба Черри катилась на юг. Но община осталась верна своим этническим корням. Она начиналась как черная и оставалась такой по сей день.

Через несколько минут Слайделл проехал автомойку «Автобелл», свернул налево с Индепенденс-бульвара на узкую улицу, затем направо на другую. Дубы и магнолии возрастом в тридцать, сорок, сто лет отбрасывали тени на скромные каркасные и кирпичные дома. Белье безвольно висело на веревках. Дождеватели тикали и жужжали или лежали безмолвно на концах садовых шлангов. Велосипеды и трехколесные «Биг Вилс» пестрели во дворах и на дорожках.

Слайделл притормозил у бордюра на полпути вверх по кварталу и ткнул большим пальцем в сторону маленького бунгало со слуховыми окнами, выступающими из крыши. Обшивка была коричневой, отделка белой.

— Уж всяко лучше того крысиного гнезда, где поджарили пацана. Думал, чесотку подхвачу, пока перетряхивал этот гадюшник.

— Чесотку вызывают клещи. — Мой голос был холоднее, чем салон автомобиля.

— Вот именно. Ты бы не поверила, что там за срач.

— Вам следовало надеть перчатки.

— И то верно. И респиратор. Эти люди...

— Какие такие люди, детектив?

— Некоторые живут как свиньи.

— Гидеон Бэнкс — трудолюбивый, порядочный человек, который вырастил шестерых детей, по большей части в одиночку.

— Жена сделала ноги?

— Мелба Бэнкс умерла от рака груди десять лет назад. — Вот. Я всё-таки кое-что знала о своем коллеге.

— Непруха.

Радио протрещало какое-то сообщение, смысл которого ускользнул от меня.

— Это всё равно не оправдание для деток, которые снимают трусы, не думая о последствиях. Залетела? Не-е-е-т проблем. Сделай аборт.

Слайделл заглушил двигатель и повернул свои «Рэй-Баны» ко мне.

— Или чего похуже.

— Возможно, есть какое-то объяснение действиям Тамелы Бэнкс.

Я на самом деле так не думала, провела всё утро, доказывая обратное Тиму Лараби. Но Слайделл был настолько раздражающим, что я поймала себя на том, что играю роль адвоката дьявола.

— Ага. А торговая палата, наверное, назовет её матерью года.

— Вы встречались с Тамелой? — спросила я, заставляя свой голос звучать ровно.

— Нет. А ты?

Нет. Я проигнорировала вопрос Слайделла.

— Вы встречались с кем-нибудь из семьи Бэнкс?

— Нет, но я брал показания у ребят, которые нюхали дорожки в соседней комнате, пока Тамела кремировала своего ребенка. — Слайделл сунул ключи в карман. — Excusez-moi, если я не заскочил на чай к леди и её родне.

— Вам никогда не приходилось иметь дело ни с кем из детей Бэнкса, потому что они были воспитаны на хороших, твердых ценностях. Гидеон Бэнкс так же строг в морали, как...

— Дворняга, с которой трахается Тамела, далек от морали.

— Отец ребенка?

— Если только Мисс Горячие Шортики не развлекала гостей, пока папочка барыжил.

Спокойно! Этот человек — таракан.

— Кто он?

— Его зовут Дэррил Тайри. Тамела жила в маленьком персональном раю Тайри на Саут-Трайон.

— Тайри продает наркотики?

— И речь не об аптеке «Эккердс». — Слайделл нажал на ручку двери и вышел.

Я проглотила ответ. Один час. И всё закончится.

Укол вины. Закончится для меня, но как насчет Гидеона Бэнкса? Как насчет Тамелы и её мертвого ребенка?

Я присоединилась к Слайделлу на тротуаре.

— Ии-сусе. Жара такая, что можно поджарить задницу белому медведю.

— Сейчас август.

— Я должен быть на пляже.

«Да, — подумала я. — Под четырьмя тоннами песка».

Я последовала за Слайделлом по узкой дорожке, усеянной свежескошенной травой, к небольшому цементному крыльцу. Он прижал большой палец к ржавой кнопке рядом с входной дверью, выудил платок из заднего кармана и вытер лицо.

Нет ответа.

Слайделл постучал по деревянной части сетчатой двери.

Тишина.

Слайделл постучал снова. Его лоб блестел, а волосы слипались в мокрые пряди.

— Полиция, мистер Бэнкс.

Слайделл ударил основанием ладони. Сетчатая дверь задребезжала в раме.

— Гидеон Бэнкс!

Конденсат капал с оконного кондиционера слева от двери. Вдали ныла газонокосилка. Хип-хоп доносился откуда-то из глубины квартала.

Слайделл ударил снова. Темный полумесяц подмигнул из его серой полиэстеровой подмышки.

— Есть кто дома?

Компрессор кондиционера включился. Залаяла собака.

Слайделл дернул сетку.

Вжжж!

Забарабанил по деревянной двери.

Бам! Бам! Бам!

Отпустил сетку. Рявкнул свое требование.

— Полиция! Там есть кто-нибудь?

Через дорогу дернулась занавеска, затем упала обратно на место.

Мне показалось?

Капля пота скатилась по моей спине, чтобы присоединиться к остальным, пропитавшим мой лифчик и пояс.

В этот момент зазвонил мой мобильный телефон.

Я ответила.

Этот звонок затянул меня в водоворот событий, которые в конечном итоге привели к тому, что я лишила человека жизни.

2

— ТЕМПЕ БРЕННАН.

— Пикник с поросенком! — Моя дочь издала серию гортанных хрюкающих звуков. — Барбекю!

— Кэти, я не могу сейчас говорить.

Я повернулась к Слайделлу спиной, крепко прижимая мобильник к уху, чтобы расслышать Кэти сквозь помехи.

Слайделл постучал снова, на этот раз с силой гестаповца.

— Мистер Бэнкс!

— Я заеду за тобой завтра в полдень, — сказала Кэти.

— Я ничего не смыслю в сигарах, — ответила я так тихо, как только могла. Кэти хотела, чтобы я пошла с ней на пикник, устроенный владельцем магазина трубок и сигар. Понятия не имею зачем.

— Ты ешь барбекю.

Бам! Бам! Бам! Сетчатая дверь заплясала в раме.

— Да, но...

— Ты любишь блюграсс. — Кэти умела быть настойчивой.

В этот момент внутренняя дверь открылась, и сквозь сетку на нас хмуро уставилась женщина. Хоть Слайделл и был на дюйм выше, по весу она уделывала его одной левой.

— Гидеон Бэнкс дома? — рявкнул Слайделл.

— Кто спрашивает?

— Кэти, мне пора, — прошептала я.

— Бойд ждет не дождется. Он хочет кое-что с тобой обсудить. — Бойд — пес моего мужа, с которым мы живем раздельно. Разговоры с Бойдом или о нем обычно ведут к неприятностям.

Слайделл прижал значок к сетке.

— Заеду в полдень? — Моя дочь могла быть такой же неумолимой, как Скинни Слайделл.

— Хорошо, — прошипела я, нажимая кнопку «отбой».

Женщина изучала значок, уперев руки в бока, словно тюремный надзиратель.

Я сунула телефон в карман.

Глаза женщины переползли со значка на моего спутника, затем на меня.

— Папа спит.

— Думаю, будет лучше его разбудить, — вмешалась я, надеясь разрядить обстановку со Слайделлом.

— Это насчет Тамелы?

— Да.

— Я сестра Тамелы. Женева. Как город в Швейцарии. — Её тон подсказывал, что она говорила это уже не раз.

Женева толкнула сетку тыльной стороной ладони. На этот раз пружина издала звук, похожий на удар по рояльным струнам.

Сняв очки, Слайделл протиснулся мимо неё. Я последовала за ним в маленькую полутемную гостиную. Напротив входа виднелась арка, ведущая в коридор. Справа я заметила кухню с закрытой дверью за ней, слева — две закрытые двери, прямо в конце — ванную.

Шестеро детей. Могу только представить конкуренцию за душ и раковину.

Наша хозяйка позволила сетчатой двери с жужжанием хлопнуться о раму, захлопнула внутреннюю дверь и повернулась к нам. Её кожа была глубокого шоколадного оттенка, белки глаз — бледно-желтого цвета кедровых орехов. На вид ей было около двадцати пяти.

— Женева — красивое имя, — сказала я за неимением лучшего начала. — Вы бывали в Швейцарии?

Женева долго смотрела на меня с совершенно непроницаемым лицом. На лбу и висках, откуда волосы были гладко зачесаны назад, выступили капельки пота. Единственный оконный кондиционер, судя по всему, охлаждал другую комнату.

— Я позову папу.

Она кивнула в сторону потертого дивана у правой стены гостиной. Занавески, обрамлявшие открытое окно над ним, безвольно висели от жары и влажности.

— Хотите — садитесь. — Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

— Спасибо, — ответила я.

Женева вперевалку направилась к арке; шорты сбивались между её бедрами. Маленький жесткий крысиный хвостик торчал прямо из затылка.

Пока мы со Слайделлом рассаживались по разным краям дивана, я услышала, как открылась дверь, затем раздался жестяной звук евангельской радиостанции. Секунду спустя музыка оборвалась.

Я огляделась.

Обстановка в стиле «новый Уол-Март». Линолеум. Виниловое кресло-реклайнер. Ламинированные под дуб журнальный и приставной столики. Пластиковые пальмы.

Но здесь явно чувствовалась заботливая рука.

Занавески с оборками позади нас пахли стиральным порошком и кондиционером Downy. Дырка на подлокотнике моего сиденья была аккуратно заштопана. Каждая поверхность сияла.

Книжные полки и столешницы были заставлены фотографиями в рамках и грубоватыми поделками. Глиняная птица, раскрашенная в кричащие цвета. Керамическая тарелка с отпечатком крошечной ладошки и именем «Реджи», выведенным дугой внизу. Шкатулка из палочек от мороженого. Десятки дешевых кубков. Наплечники и шлемы, навечно заключенные в позолоченный пластик. Бросок в прыжке. Замах на фастбол.

Я изучила снимки, стоявшие ближе всего ко мне. Рождественские утра. Дни рождения. Спортивные команды. Каждое воспоминание сохранено в рамке из дешевого магазина.

Слайделл взял декоративную подушку, поднял брови и положил её обратно между нами. «Бог есть Любовь», вышито синим и зеленым. Рукоделие Мелбы?

Печаль, которую я чувствовала всё утро, усилилась при мысли о шестерых детях, потерявших мать. Об обреченном младенце Тамелы.

Подушка. Фотографии. Школьные и командные памятные вещицы. Если не считать портрета чернокожего Иисуса, висящего над аркой, я могла бы сидеть в доме своего детства в Беверли, на южной стороне Чикаго. Беверли — это тенистые деревья, школьные распродажи выпечки и утренние газеты на крыльце. Наше крошечное кирпичное бунгало было моими Зелеными Мезонинами, моей Пондерозой, моим звездолетом «Энтерпрайз» до семи лет. Пока отчаяние из-за смерти новорожденного сына не погнало мою мать обратно в её любимую Каролину, увлекая мужа и дочерей в кильватере её скорби.

Я любила тот дом, чувствовала себя в нем любимой и защищенной. Я ощущала, как те же чувства пропитывают и это место.

Слайделл достал платок и вытер лицо.

— Надеюсь, старику досталась спальня с кондиционером, — процедил он уголком рта. — С шестью детьми, полагаю, ему повезло, если вообще досталась спальня.

Я проигнорировала его.

Жара усиливала запахи в крошечном доме. Лук. Растительное масло. Полироль для дерева. И то, чем мыли линолеум.

Кто его мыл? — гадала я. — Тамела? Женева? Сам Бэнкс?

Я рассматривала черного Иисуса. Та же роба, тот же терновый венец, те же открытые ладони. Только прическа «афро» и оттенок кожи отличались от того образа, что висел над кроватью моей матери.

Слайделл громко вздохнул, подцепил пальцем воротник и оттянул его от шеи.

Я смотрела на линолеум. Рисунок под гальку, серый с белым.

Как кости и пепел из дровяной печи.

Что я скажу?

В этот момент открылась дверь. Госпел-группа запела «Going On in the Name of the Lord». Шорох мягких подошв по линолеуму.

Гидеон Бэнкс выглядел меньше, чем я помнила, — одни кости да жилы. Это было как-то неправильно. Наоборот. В своем собственном пространстве он должен был казаться больше. Король королевства. Paterfamilias, глава семейства. Подвела ли меня память? Или его иссушил возраст? Или тревога?

Бэнкс замешкался в проеме арки, его веки дрогнули за толстыми линзами очков. Затем он выпрямился, подошел к креслу и опустился в него, вцепившись узловатыми руками в подлокотники.

Слайделл подался вперед. Я опередила его.

— Спасибо, что приняли нас, мистер Бэнкс.

Бэнкс кивнул. На нем были домашние тапочки Hush Puppies, серые рабочие брюки и оранжевая рубашка для боулинга. Его руки походили на ветки, торчащие из рукавов.

— У вас очень уютный дом.

— Спасибо.

— Вы давно здесь живете?

— В ноябре будет сорок семь лет.

— Я не могла не заметить ваши фотографии. — Я указала на коллекцию снимков. — У вас прекрасная семья.

— Сейчас здесь только Женева и я. Женева — моя вторая старшая. Она помогает мне. Тамела — младшая. Она уехала пару месяцев назад.

Краем глаза я заметила, как Женева встала в проеме арки.

— Думаю, вы знаете, почему мы здесь, мистер Бэнкс. — Я мучительно искала способ начать.

— Да, мэм, знаю. Вы ищете Тамелу.

Слайделл прочистил горло звуком, означающим «давай ближе к делу».

— Мне очень жаль сообщать вам это, мистер Бэнкс, но материал, изъятый из печи в гостиной Тамелы...

— Это не дом Тамелы, — перебил Бэнкс.

— Недвижимость арендовал некто Дэррил Тайри, — сказал Слайделл. — Согласно свидетелям, ваша дочь жила с мистером Тайри около четырех месяцев.

Глаза Бэнкса не отрывались от моего лица. Глаза, полные боли.

— Это не дом Тамелы, — повторил Бэнкс. Его тон не был сердитым или спорным, скорее тоном человека, желающего внести ясность в протокол.

Рубашка липла к спине, дешевая обивка колола предплечья. Я глубоко вздохнула и начала снова.

— Материал, извлеченный из печи в том доме, включал фрагменты костей новорожденного младенца.

Мои слова, казалось, застали его врасплох. Я услышала резкий вдох и заметила, как его подбородок на долю дюйма вздернулся вверх.

— Тамеле всего семнадцать. Она хорошая девочка.

— Да, сэр.

— Она не была тяжелой.