Хайнлайн переоделся, высушил волосы феном и спустился к Марвину, который уже нетерпеливо дожидался его за кассовым аппаратом – и сразу же устремился в коридор, чтобы продолжить свою работу над плиткой.

Хайнлайн подключил полностью разряженный планшет к сети и, пока тот заряжался, запустил свой старенький ноутбук, чтобы через интернет разузнать о своем новом конкуренте. Согласно сайту, BENJAMINS FEINKOSTBOUTIQUE являлась дочерним предприятием крупной сети супермаркетов с более чем двадцатью филиалами по всей Германии. На фотографиях сияющие молодые продавцы в зеленых футболках с подходящими по цвету платками стояли за идеально освещенными витринами с деликатесами; часть ассортимента совпадала с тем, что продавал сам Хайнлайн. Это было ожидаемо – но не цены. Разумеется, крупные компании закупают совсем другими объемами, но как им удавалось предлагать банку бретонских сардин меньше чем за шесть евро, в то время как у Хайнлайна она (с осторожно рассчитанной наценкой) стоила восемь евро девяносто – почти на треть дороже?

С досадливым фырканьем он захлопнул крышку ноутбука и, отвернувшись, принялся протирать от пыли баночки с вареньем, выставленные в витринах.

Буря снаружи бушевала с неослабевающей яростью. По ступеням из порфира перед пансионом низвергался настоящий водопад, превращая площадь в пенящийся пруд. Продавец закусочной в отчаянии возился с одним из зонтов, как одинокий моряк в разбушевавшемся море, тщетно пытающийся свернуть изорванный парус тонущего судна.

Когда Хайнлайн собирался повернуться к стеллажу с итальянскими фруктовыми дистиллятами, дверь распахнулась настежь. Ветер ворвался в зал, обдав помещение ливнем, и в тот же миг – прежде чем стих звонок на двери – в проеме выросла могучая фигура: молодой человек с козлиной бородкой уже стянул с себя промокшую до нитки куртку и опустился на свое привычное место, углубившись в экран телефона. Куртка небрежно висела на спинке свободного стула, с нее капала вода на плетеное сиденье и столетний дубовый паркет.

Хайнлайн отложил щетку для пыли, приготовил капучино и с привычной грацией поставил его на мраморную стойку. Молодой человек не счел нужным поблагодарить его, а реплика Хайнлайна о погоде (при таком дожде и собака на улицу не выйдет) осталась без ответа.

Норберт, и без того пребывавший не в самом лучшем расположении духа, был задет. Лужа, что расплылась под серой дождевой курткой его гостя, лишь усилила это раздражение. Разумеется, желания клиентов имели безусловный приоритет, но и минимальный уровень вежливости в «Лавке деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» был вполне уместен.

– Сегодня у нас в продаже террина из белых грибов с трюфелями, – сказал он. – Подается с зернами граната и желе из лесных ягод, которое…

– Я не голоден.

Гость все же удостоил его коротким взглядом, прежде чем снова уставился в экран телефона. Капли дождя поблескивали в его светлых, почти по-военному коротко подстриженных волосах, воротник короткорукавного поло был мокрым насквозь. На крепком бицепсе виднелась блеклая, неумело выколотая татуировка, которая могла изображать тигриную голову или, быть может, увядшую розу. Хайнлайн был далек от того, чтобы судить о людях по их внешности, но водянистый взгляд из-под белесых бровей не внушал особой надежды на высокий интеллект.

Почему этот человек являлся сюда почти каждый день? Вряд ли ради неповторимой атмосферы заведения: хотя молочный кофе Хайнлайна, сваренный из итальянских зерен манарези, был, разумеется, безупречен, это все же не повод отправляться в магазин при таком ненастье.

Хайнлайн откашлялся.

– Позвольте задать вам один вопрос…

Молодой человек неохотно поднял голову. Но стоило Хайнлайну открыть рот, как тот вдруг заметил что-то снаружи и, нахмурившись, взглянул через витрину. Хайнлайн проследил за его взглядом и увидел госпожу Лакберг, которая под проливным дождем разгружала свой фургон. Хайнлайн тотчас поспешил ей на помощь.

После того как он перетаскал в ее магазин больше дюжины коробок, спина разболелась еще сильнее, чем прежде, да и сам он промок до нитки уже во второй раз за день.

– Спасибо, – сказала Бритта Лакберг, которая сама выглядела не лучше.

Хайнлайн отметил, как замечательно ей шли эти мокрые черные волосы, так же как и маленькая щербинка между передними зубами. Все в ней ему нравилось – даже ее ногти, выкрашенные в зеленый, – на его вкус, слегка вызывающие, зато идеально сочетающиеся с цветом ее глаз.

– Это было совсем необязательно, – сказала она, слегка подрагивая от холода. – Но очень мило.

Именно эти слова недавно произнесла старая госпожа Дальмайер. Она не только подтвердила его безупречный вкус, но и назвала его хорошим человеком. Вкус Хайнлайн утратил, но, быть может, право именовать себя хорошим человеком у него еще было…

Они стояли на площадке перед входной дверью копировального центра. Небольшой навес почти не защищал от дождя, который струился по его краю и стекал на бетонные ступени. Вечерний час пик уже начался – пенящиеся потоки воды бежали по обочинам, дождь барабанил по крышам машин, застывших в очереди перед светофором у дома в духе югендштиля. Когда молодая женщина скрестила руки на груди, Хайнлайн заметил мурашки на ее предплечьях.

– У вас нет, случайно, душа? – спросил он, указывая на ее магазин.

– У тебя.

– Прошу прощения?

– Ты хотел спросить, есть ли у меня душ? – Бритта Лакберг слизнула каплю с верхней губы. – Мы ведь на «ты», ты разве забыл?

– Конечно, нет, – пробормотал Хайнлайн, краснея и незаметно массируя поясницу.

– Нет.

– Эм… нет?

– Это ответ на твой вопрос: у меня нет душа. – Она указала большим пальцем через плечо. – Но у меня есть…

Следующее слово потонуло в раскатах грома. Хайнлайн по движению ее губ догадался, что речь шла о полотенце. Он на мгновение подумывал предложить молодой женщине воспользоваться его ванной, но сразу же отбросил эту мысль как неприличную – и вместо этого пригласил ее позже на чашку согревающего травяного чая.

– У меня есть восхитительный греческий горный чай, – сказал Хайнлайн, инстинктивно переходя на тот самый тон, с которым обычно обслуживал клиентов. – С примесью фенхеля, яблочной мяты и легким ароматом ванили, который…

Хайнлайн осекся, глаза его остановились на улице за плечом Бритты Лакберг. Он вытянул шею, уставившись сквозь серебристую завесу дождя, и шагнул из-под навеса. Водопад, хлынувший ему на голову с кромки крыши, он словно не заметил.

– Норберт? – позвала Бритта Лакберг за его спиной.

Его взгляд был прикован к цепочке машин. Слева от них загорелся зеленый. Прокричал клаксон, за ним другой, и лавина из металла покатилась вперед.

– Норберт?

Он очнулся, медленно повернувшись.

– Да?

– Всё в порядке?

– Да.

– Правда? – Молодая женщина произнесла это с тревогой. – Ты выглядишь так, будто увидел привидение…

– Я… мне нужно заняться клиентом, – пробормотал Хайнлайн и одеревенело зашагал в сторону своей лавки.

Клиент к тому времени уже испарился. Кроме банкнот, прижатых солонкой, он оставил на натертом до блеска дубовом паркете еще и лужицу. Другая – куда более обширная – быстро образовалась вокруг Норберта Хайнлайна, который стоял, понурив голову, среди своих прилавков и задумчиво уставившись в точку где-то за витриной с паштетами.

Межкомнатная дверь в коридор приоткрылась; Марвин, завершив свою работу, унес ведро на кухню. Хайнлайн, насквозь промокший и со всех кончиков капавший водой, едва удостоил это вниманием.

Ты выглядишь так, будто увидел привидение…

Хайнлайн несколько оправился, но его лицо все еще напоминало маринованный сыр с плесенью, которым он утром украсил гарнир к салату. Бритта Лакберг не так уж и ошиблась со своей догадкой, хотя при ближайшем рассмотрении это было вовсе не привидение – по крайней мере, не в прямом смысле слова: ведь призрак – мертвец. А смерть, в свою очередь, предполагает, что некто был когда-то жив, чего, однако, нельзя было сказать о машине – пусть даже и признанной во всем мире вершиной немецкого инженерного гения.

Номерного знака Хайнлайн не разглядел. Но голубая, цвета небесной лазури, краска и хромированный спойлер на крышке багажника не могли остаться незамеченными, и если б оставались хоть какие-то сомнения, размышлял он, ощущая щекочущее предвкушение в носу, то они рассеялись бы при виде коричневой кожаной подушки на задней полке «Мерседеса».

Чих Хайнлайна раздался по магазину – не такой уж громкий, как предшествовавший ему раскат грома, но вполне достаточный, чтобы заставить звякнуть блюдца возле эспрессо-машины.

Он поручил Марвину заняться всеми делами до конца дня. Вспомнив о планшете Морлока, собирался было попросить парня при случае взглянуть на него, но прежде чем успел открыть рот, выдал второй чих – и поспешил наверх, чтобы в очередной раз переодеться в сухую одежду. Когда он выходил из торгового зала, Марвин уже стоял на коленях с тряпкой, вытирая пол дощатого настила.

Хайнлайн принял горячий душ и переоделся. Сумерки медленно перетекли в ночь, и когда дождь, моросивший почти до полуночи, наконец прекратился, Норберт все еще стоял у распахнутого окна своей узкой комнаты, обдумывая, как бы уложить все это в голове.

До сих пор он исходил из того, что машину Морлока либо эвакуировали, либо угнали. Первый вариант теперь можно было смело исключить, но как насчет второго? Такая кража была отнюдь не простой задачей; насколько знал Хайнлайн, этим промышляли специализированные банды. Но разве не перегоняли они свою добычу сразу за границу? И разве такие роскошные автомобили – особенно если они окрашены в столь приметный цвет – не перекрашивались ли в первую очередь?

А может быть, существовала еще и третья версия?

Меж облаков робко показалась луна, на миг вырвавшись из мрака, и залила бледно-лиловым светом пустынную площадь у закусочной. Хайнлайн стоял, всматриваясь в зеркальные лужи, мерцавшие, как расплавленное серебро, в медленных росчерках дождевых капель, что еще срывались с ветвей промокших деревьев, и тщетно пытался воскресить в памяти тот дивный, неповторимый запах влажной травы, который некогда волновал его воображение. Водопад, катившийся прежде по широкой порфировой лестнице перед пансионом Кеферберга, теперь почти иссяк – его струи стихли, оставив лишь едва слышное журчание, как будто сама ночь раскрыла свою пасть.

Ни в одном из окон старого фахверкового дома не мерцал свет, только в одной-единственной комнате на первом этаже пульсировало бледно-голубоватое свечение телевизора, перед которым, вероятно, задремал Иоганн Кеферберг, откинув голову на спинку кресла, забывший на миг о всех своих заботах и долгой бессоннице.

Лоб Хайнлайна горел лихорадкой. Он был изнурен до предела, смертельно утомлен, измучен болью в спине, с заложенным носом и мыслями, которые неотступно кружили вокруг все более сжимающегося, словно схлопывающегося внутрь себя мира, – но о сне не могло быть и речи. И потому Норберт даже не стал утруждать себя тем, чтобы надеть свою полосатую пижаму, а прямо в нижнем белье повалился на кровать и принялся размышлять о третьей версии с машиной.

Итак, за тонированными стеклами он не разглядел водителя. Если «Мерседес» не был ни эвакуирован, ни угнан, оставался, по сути, только один последний вариант: это был владелец.

Но мертвецы не водят машин.

Или?..

Хайнлайн прислушивался к последнему удаляющемуся раскату грома и к убаюкивающему журчанию воды, стекавшей из неисправного водостока на подоконник, пока наконец глаза его не смежились.

Последняя мысль перед сном касалась исчезнувших ящиков с деньгами.

Очевидно, Адам Морлок каким-то образом все еще вел свои дела. Почему бы ему было не воспользоваться для этого своим «Мерседесом»?