Татьяна издали узнала рыжего мужчину, который был у Полины, когда над ее больной дочерью проповедник читал молитву. Он быстро отошел от магазина и направился навстречу ей. Но с каждым шагом его движения становились неуверенными, словно мужчина жалел, что пути их совпали. Ей эта встреча тоже не доставляла удовольствия. Наутро, когда она уходила от Полины, Татьяна готова была просить прощения у хозяйки дома за грубость. Но девочке стало легче. Всю ночь она металась в бреду, выкрикивала бессвязные слова, к утру температура спала, а за прошедшие два дня опасность совсем миновала. И уж никак не молитвами поднята она с постели, не божьей помощью, а скорее всего пенициллином. И вспомнила, что Полина так ни разу и не подошла за ночь к больной.
Рыжий приближался. Татьяна поймала себя на том, что и она замедлила шаги. Подумала, какого лешего ему надо? А вдруг отомстить хочет за оскорбление? Вряд ли. День, светло, народ кругом. Пошлю его к… пусть только заговорит.
— Здравствуйте, — сказал он очень мирно, даже слишком учтиво, виновато отводя глаза в сторону.
Она ответила тем же, настороженно присматриваясь к его рукам. В бобриковом полупальто, шапке и кирзовых сапогах он выглядел не таким худым, каким показался тогда.
— Татьяной вас, кажется…
— Татьяной, — нетерпеливо ответила она.
— Извините, а по батюшке?
— Ефимовной.
— А-а-а! — удовлетворенно протянул он, кивнув в подтверждение, словно так боялся, что вдруг она не Ефимовна.
На этом разговор иссяк.
Пауза затянулась, это мужчина чувствовал больше Татьяны, оттого и счел нужным представиться, хотя Татьяна и не собиралась спрашивать его имени.
— Дугин. Николай Михайлович. Я это. Кхм…
Она промолчала. Успела подумать, что, затевая худое, он вряд ли стал, бы называть себя.
— Девочке-то полегчало, знаете ли, — добавил он тем же мирным, учтивым тоном, с каким родители выздоравливающих детей встречают на пороге дома лечащего врача. — Гляди и поправится.
— Поправится, — убежденно ответила Татьяна. — До свиданья.
Но он не дал ей уйти. Метнувшаяся рука удивительно осторожно прикоснулась к ее пальто:
— Подождите… или идите, как вам угодно. Спасибо, что повстречались. — И вдруг заговорил, боясь, что она уйдет: — Я вас, почитай, весь день высматривал. Так просто. Знаете, очень хотелось повидать. Не то что по делу, дел у меня к вам никаких нет. Просто, человек вы совсем особый. И имя такое, как у моей покойной жены — Татьяна. К прочему и Ефимовна. Накажет меня господь, вижу и ужасаюсь, а пришел, говорю с вами… Доведись на мою Татьяну, тоже так бы вот, как вы той ночью… а я не вас, а ее видел, ну как живую. Господи, думаю, неужели представление мне назначено. Весь день молился, а из головы ночь нейдет, путами меня держит… Не уходите, я вас не задержу. Такое у меня сейчас на душе, выразить никто не сможет. Пойду, думаю, не обидится… Какая же сила у вас! Крепкая вы женщина, вразумленная жизнью. Спасибо, не постеснялись остановиться, выслушать меня. Великим благодеянием озаряет нас спаситель на трудном пути истинном. А вы другая, может, и не поймете меня в сущности душевной. Я не плохо к вам пошел навстречу, только по влечению внутреннему, со светлым намерением.
Он выговорил все это тоном послушника, пришедшего на исповедь, заблудшего в случайном грехе. В то же время ему, казалось, не хотелось сразу замолить грех, уйти очищенным, и в тоне явно сквозили нотки протеста против раскаяния.
— Идите, идите, Татьяна Ефимовна, — заторопил, первый раз взглянув ей прямо в глаза. — Не думайте обо мне плохо. Только разрешите иной раз поговорить… нет, не надо, не разрешайте. Зачем самому искать волнений в жизненном течении… Благослови вас Христос, добрая женщина.
И ушел: круто повернулся, не оборачиваясь, крупным торопливым шагом.
Татьяна удивленно посмотрела ему вслед. Она почти ничего не поняла из его неспокойной речи. Одно проступало более отчетливо: его покойная жена была Татьяной. К прочему, как он сказал, и Ефимовной. Может, чем-то походила на нее. Что это вдруг ему ударило в голову рассказать, причем место-то нашел, хуже не придумаешь — на углу улицы!.. Не влюбился ли? И рассмеялась: не похоже. Чудной какой: большой ребенок с седеющими волосами. И рыжий. Не огненного цвета, как некоторые, а просто рыжий, с солнечным отливом.
Только теперь она внезапно вспомнила, что глаза у этого Николая Васильевича голубые. Цвета васильков по осени. Словно природа отдала ему остатки красок, что завалялись в ее кладовке — проживет, мол, разноцветным, никуда не денется.
Скоро Татьяна совсем забыла о встрече. Она чуть не опоздала из-за него на работу и последнее, что подумала о нем, не сходит ли он с ума от своей набожности.
В шуме машин голос терялся. Татьяна скорее улавливала слухом, чем понимала разговор Клавдии.
— Начальник отдела кадров вызывал. Говорит: «Хочу прикрепить к тебе ученицу. Возьмешь?» А я вроде ничего не знаю. Мол, смотря кого. Говорит: «Высотину». Тебя это. Я ему: Танечку с удовольствием!.. — Она ловко подхватывала нить, завязывала узел, и порванная нить словно сама по себе срасталась, как живая ткань. — А он: «Что вы все так влюблены в эту Высотину?» К нему же наперво сама Варвара Петровна ходила… Ну вот, будет, говорит, учеником твоим… или ученицей. С первого числа. На восемь месяцев. Потом экзамен. А потом, Танечка, сама станешь к машинам. Они умные, хоть и говорить не умеют. Все понимают. Вот эта — любимица моя, — показала вправо, — а эта с капризами, требует, чтобы к ней почаще подходили…
— Приходи сегодня, — прокричала Татьяна. — Обязательно.
— На именины?
— Да.
— У меня подарка нет еще!
— Не надо.
— Без подарка не приду… Во сколько?
— Часов в шесть.
— Приду!
В цехе Клавдия снова была прежней: даже ее темные волосы, прихваченные цветастой косынкой где-то на самой макушке, казались не столь жесткими. Здесь она нравилась Татьяне больше, чем дома, потому что именно такой она увидела ее в первый раз.
— В понедельник он тебя вызовет, начальник кадров, — наклонилась Клавдия к Татьяне.
— Я его совсем не знаю.
— Его все не любят у нас. Вот Мария Ивановна была начальником, так та на полной высоте. Надо — голову отгрызет за непорядки, а то как мать родная, если тяжело человеку. На пенсию ушла прошлый год… до сих пор жалко.
— Мне-то что — какой он этот начальник, — проговорила Татьяна. — Ни сват, ни брат.
Ей не хотелось отходить от Клавдии, от машин, не верилось, что через несколько дней она не станет уже собирать по цеху отходы пряжи, сортировать их в отдельные ящики. А еще через какое-то время, через несколько месяцев, новая сортировщица будет глядеть на Татьяну с такой же завистью, с какой она до сих пор смотрела на Клавдию, на других ткачих. Она обязательно сошьет себе цветастую косынку и будет носить немного небрежно, на затылке. Зайдет Вася в цех и улыбнется… Если б был здесь, она, пожалуй, пригласила бы его на именины к Лене. Как старого знакомого. Кто у нее здесь кроме Варвары Петровны и Клавдии? Полина еще. Вон она пошла к двери, посмотрела на Татьяну. У нее такой же взгляд, как у того рыжего, Дугина Николая Михайловича, — вспугнутый. Татьяна и ее пригласила сегодня, придет ли? Наверно, опять будет вечер богу надоедать молитвами. Вместе с братом Кондратием, со своим проповедником. Молятся не по-людскому — без икон, не крестятся, а только читают да поют. Но и петь перестали, уже с месяц Татьяна не слышала их песен.
Пожалуй, первый раз смена тянулась необычно долго. Часы на стене словно устали за неделю и отсчитывали время нехотя, без всякого интереса. Торопиться не стоит, думала Татьяна, до шести — за три часа она вполне управится сбегать в закусочную за тортом, купить вина, отгладить себе и Лене платья. На стол собрать — пара пустяков, поможет Дарья Ивановна. И все же чувство тревоги не покидало ее. Снова пришел на память Дугин: смиренный взгляд его светлых глаз, робкий торопливый голос и непонятная настойчивость, с которой он говорил о жене, о прошедшей ночи, о том, что бог его накажет за такие разговоры. К чему ему понадобилось ждать ее, говорить с ней? Стоял растерянный и ушел спешно, вроде так и не досказал всего, что хотел сказать.
Она опять увидела Полину и подошла к ней.
— Ты зайдешь сегодня ко мне?
Ее смутил взгляд Полины. Она смотрела так, словно силилась вспомнить что-то давно забытое, устала от этого занятия и вспоминала уже машинально, не напрягая мышления.
— Я крикну тебя, — сказала Татьяна, — когда все соберутся.
Полина ничего не ответила.
— Ты сердишься на меня?
Она и на этот раз промолчала.
— Не сердись. Девочке-то полегчало, — проговорила Татьяна словами Дугина. — Скоро совсем поправится. Кто знает, что могло случиться! За доброе не сердятся.
Полина подняла руку, провела ладонью от виска по щеке, будто это забытое, которое так долго не приходило на память, уже было где-то рядом; еще секунда, другая — и можно улыбнуться над своею забывчивостью. Но оно так и не вспомнилось. Полина опустила руку с усталостью человека, не спавшего несколько суток кряду, — медленно, безвольно.
— Ты не слушаешь меня, — сказала Татьяна. — Больна чем? У тебя лицо бледное. — Она хотела сказать: у тебя совсем ненормальные глаза. Но побоялась. — Я зайду к тебе.
Лишь теперь Полина как бы очнулась, увидела Татьяну. Протянула руку:
— Ты в ответе, если она не помрет.
— Кто? — переспросила Татьяна, не понимая ее слов.
— Надя моя… Ты в ответе.
— За что — если не умрет? Пусть живет на здоровье!
— Это ты все сделала, я знаю. Никто больше. Ты помешала.
— Поля, одумайся, что говоришь? Дурная, на свою дочь кличешь всякую ерунду.
Ей стало не по себе от этого разговора, от тихого голоса и взгляда усталых глаз. Полина и впрямь больна, если такое лезет ей в голову.
— Ладно, Поля, после поговорим, — сказала она, чтобы поскорее уйти. И когда отошла, обернулась, Полина все еще стояла чуть сгорбившись, устало глядя перед собою.
Дурное настроение появилось, вероятно, от этого разговора. Рехнулись люди со своей религией, думала Татьяна. Чумные стали от молитв. Правду говорила Варвара Петровна, что вера у этих сектантов ненормальная, вредительская. Воображают, что каждый день лично с глазу на глаз с богом разговаривают. Как их проповедник толкует: жизнь на земле — только испытание, главное там, на небе. Черта с два! Подохнешь — и крышка. Пока живешь — живи, дыши…
— Угорелые! Свет для них клипом сошелся.
— Ты что, — услышала Татьяна голос Варвары Петровны, — сама с собою разговариваешь?
— Ругаюсь, — призналась она. — На баптистов.
— Что они тебе вспомнились?
— Да так. На нашей улице их хоть пруд пруди.
— В понедельник утром сходи в отдел кадров, — сказала Варвара Петровна. — Напиши заявление.
— Мне Клавдия уже говорила. Придете сегодня, Варвара Петровна? Я буду встречать вас.
— Сама найду.
— В шесть!
— Знаю, не забыла.
Именины прошли хорошо.
— Никогда не думала, что у тебя так уютно, — восхищалась Клавдия. — Это здорово — отдельный домик, цветы во дворе.
— Как же, кажен год садим, — похвалилась Дарья Ивановна.
— Я больше всего люблю георгины.
— А чем хуже гладиолусы?
— Они похожи на искусственные, если смотреть издали. Георгины приятнее… А в нашем доме Лене было бы очень плохо. Двора нет, так, несколько больных кустиков, вечно завешанных стиранным бельем, — и все.
— Не люблю казенные квартиры, — согласилась Дарья Ивановна, — выйти некуда, шумно.
— Это первое время, — возразила Варвара Петровна. — Потом привыкаешь. Вроде так и надо.
— Я никогда не жила в домах где много квартир, — призналась Татьяна. — Всю жизнь в деревне. И вот здесь немного.
— Ваша улица тоже похожа на деревенскую.
— Да, можно иногда и в поле выйти, это рядом.
— Помнишь, мам, — отозвалась Лена, — ходили, а? Сначала по железной дороге, потом…
— Помолчи, пожалуйста, — поспешно перебила ее Татьяна, боясь, как бы Лена не сказала, с кем ходили. Ей не хотелось, чтобы Варвара Петровна знала о прогулке с Василием. И перевела разговор на другое.
— В городе я больше устаю, хотя работаю меньше, всего семь часов в сутки.
— Воздух другой, — вставила Дарья Ивановна. — Загаженный газами.
— Не в воздухе главное, в привычке, — сказала Клавдия. — Я бы сейчас не смогла жить в деревне. Подумать только, уже пять лет у машин!
— Ты ведь еще и на старой фабрике работала? — спросила ее Варвара Петровна.
— Конечно! Потом на комбинат, как только отстроили.
Третья рюмка вина окончательно развязала языки. Каждой хотелось говорить, и только Варвара Петровна на правах старшей умело сдерживала повеселевших женщин.
— Муж пишет? — спросила она у Татьяны.
— Да.
— Где он отбывает?
— Город Вольск. Дорогу строят.
Неожиданно Клавдия затянула песню. Потом предложила тост:
— За будущую ткачиху, а? Давайте выпьем!
— Не много будет?
— Что вы, Варвара Петровна! — рассмеялась она. — Надо, так у Танечки заночую… Хоть бы одного мужика в компанию к нам, завалящего какого. Так, вместо горчицы, — и рассмеялась — громко, совсем не от придуманной остроты.
— Не дури, баба, — одернула ее Варвара Петровна.
— О производстве, что ли, говорить? О плане? Это там, на работе. А здесь о чем хочу, о том и говорю.
— Не слушай ее, Танюха, — отмахнулась Варвара Петровна. — Давай в самом деле за тебя выпьем, за будущую ткачиху.
Лена возилась с медвежонком. Большой, пушистый, он сидел как живой, умно кивая лохматой головой. Рычал так добродушно, словно от удовольствия.
Знакомство с Леной опечалило Варвару Петровну. Как ни старалась Татьяна, чтобы Лена выглядела веселее и наряднее обычного, у нее это плохо получилось. Новое платье, всего лишь раз надеванное, сидело мешковато на узких сухих плечиках, а красные ленточки, повязанные бантами, еще больше оттеняли бледное лицо. В последние дни Лена немного приболела, и костыль действовал удручающе даже на Татьяну. Но, когда увидев медвежонка, Лена попыталась было подойти к Варваре Петровне без костыля, это вышло совсем нехорошо. Она вскрикнула от боли, припала руками к больной ноге и Татьяне пришлось на руках отнести ее на диван.
Разговаривая, Варвара Петровна то и дело поглядывала на Лену. Она знала, что у Татьяны больна дочь, но не думала, что болезнь столь серьезная.
Выпили за будущую ткачиху.
— Давай, Танюха, чайку, — попросила Варвара Петровна.
Клавдия о чем-то разговаривала с Дарьей Ивановной.
— Лечила? — кивнула Варвара Петровна в сторону Лены.
— В детский санаторий устраивала. Потом взяла, вроде, в отпуск. Врачи так сказали. Опять надо было отвозить, по весне, да сюда переехала…
— Обязательно нужно опять везти ее туда. Сходи в местком и попроси путевку. Направление возьми у врачей. Разве можно так относиться к ребенку. Виновата ты, баба, перед ней. Исправляйся.
Заговорили о соседях. Татьяна рассказала о ночном происшествии у Полины и невольно подумала, что к своей девочке она оказалась более равнодушной, чем к дочери Полины. И опять Варвара Петровна сказала, что Лену необходимо как можно быстрее устроить на лечение. Она заметила, что Татьяна настороженно взглянула на нее и, чтобы рассеять настороженность, задним числом поддержала Клавдию: в самом деле не хватает мужика для компании.
— Был тут у нас один на примете, — немедленно отозвалась Дарья Ивановна. — Цветочки раз приносил.
— К Танечке подкатывался? — подхватила Клавдия.
— Не ко мне, ясное дело.
— Что же вы его не придержали? — рассмеялась Варвара Петровна.
— Ошейника не оказалось под рукой.
— Хватит, тетка Дарья, — взмолилась Татьяна, снова боясь, как бы не стало известно имя Василия.
— Своих стесняться не надо, — сказала Клавдия.
— Привяжем, если покажется, — пообещала смеясь Дарья Ивановна. — Я и веревку припасла, в сенях держу.
— Хватит же! — она почувствовала, как кровь прилила к лицу. — Неужели не о чем говорить?
— Правда, Танюха! — поддержала Варвара Петровна. — Ну их, этих мужиков. Живу одна и не помираю.
Разговор по сути был обычным, которые частенько бывали и на комбинате, особенно во время обеденного перерыва — за столиками или у буфетной стойки. Женщины умеют злословить над мужчинами, а на комбинате в основном были женщины. Но сегодня Татьяна воспринимала шутки болезненно. Ей не хотелось, чтобы кто-то знал о ее связи с Василием, и она всячески отводила в сторону разговор, который мог раскрыть эту связь. Она боялась огласки этой связи, как боится мелкий воришка раскрытия преступления, хотя и знает, что раскрытие не приведет к строгому наказанию. Ведь ее связь тоже была кражей, краденой любовью. Правда, кража совершалась по взаимному согласию. Особенно остро она это почувствовала после разговора с Клавдией. Варвара Петровна ушла, Дарья Ивановна вышла с Леной во двор. Они остались вдвоем. Клавдия стала говорить о новой квартире и вдруг расплакалась. «Знаешь, — говорит, — Танечка, а ведь я тебе все наврала насчет мужиков. И про того, что на фотографии с папироской, и про сапожника. Про всех наврала. Никого у меня не было. А чтоб люди верили, что не хуже других, вот и вру почем зря. Ты, наверное, плохо обо мне подумала тогда. Гордая я, Танечка, потому и одна. Пытались, конечно, ухаживать. Сейчас закружила себе голову бывшим танкистом, не знаю, что выйдет. Любит, вижу. И я его. Договорились о свадьбе… А воровать любовь-то не хочу. Лучше одной…»
Ей не удалось отделаться от этих дум, когда она уже проводила Клавдию. И в постели Татьяна продолжала думать. Воровать чужую любовь — плохо. Одной — тоже плохо. Что же лучшее из двух бед? Любые беды неравноценны будь их две или больше. Что же лучшее? Сделать любовь законной? Это невозможно… А почему не порвать с Василием? Пусть вернется, пусть они встретятся, как знакомые, как старые знакомые. И на этом все. Каждый останется сам по себе. Не будет надобности скрывать что-то от других, определенно станет легче. Вот начнет учиться, это тоже отвлечет.
Но ничего определенного Татьяна так и не решила. Она протянула руку к столу, тронула медвежонка. Он закивал ей в ответ, словно подтверждая, что жизнь сама подскажет, как поступить.
— Мне несколько раз приходила мысль повидать вас. Вы так и не вернулись в деревню. Что же, правильно. — И подтвердил: — Да, конечно. В деревне вам не было бы легче.
— Я уже почти привыкла к городу, — ответила Татьяна.
— Да, конечно. Человек ко всему привыкает.
Он был все таким же, этот молодой представитель правосудия, с добрыми светлыми глазами, словно не год назад, а месяц всего, даже неделю, вел допрос по первому делу в своей следовательской практике. Допрос женщины, которую он представлял совсем другой. И ошибся. Потому стеснялся допрашиваемой, выслушивал все, что она говорила, хотя многое совершенно не относилось к делу.
Татьяна обрадовалась, увидев его на городской улице. Судя по всему, и ему не хотелось лишь поздороваться и тотчас уйти. День был воскресный, солнце после дождей и ветров выглядело удивительно приветливо, и палая листва на тротуаре странно располагала к интимности.
— Вы теперь на текстильном комбинате?
— Да.
— Я… знаете, у нас есть такое выражение: напал на след, — так вот недавно я напал на ваш след. Мне о вас рассказали в закусочной. Там, на площади, на окраине города.
— Вы живете в той стороне?
— Нет. Пришлось кое-что проверять и зашел поесть. — Листья шуршали под ногами, перешептываясь меж собою. — Если бы я раньше знал, что вы там работаете…
Она помогла ему договорить:
— Вы бы раньше зашли в закусочную. — Она теперь не удивлялась, что разговаривает с людьми свободно и слова сами собою наворачиваются на язык. Жизнь в городе не прошла даром.
— Да, конечно, — подтвердил он, уловив ее одобряющий взгляд.
— Приходите на комбинат, — сказала Татьяна. — У нас весело. Во всем цехе только один мужчина — наладчик машин. И то он бывает редко, часа два в день.
Он смутился, выдав смущение своей наивной застенчивой улыбкой.
— Не ко мне, понятно, а вообще, — добавила Татьяна, видя его смущение.
— Обычно я захожу, когда есть какое-то дело, а так…
— Посмотреть.
— Да… — но не сказал «конечно».
Листья шуршали, напоминая Татьяне другой день и другое место, когда она вела его в свой дом и тонкий лед прихваченных морозом лужиц шуршаще лопался под ногами.
— Что пишет муж? — спросил он, глядя под ноги.
— Через два года и несколько месяцев вернется домой, — с досадливой поучительностью ответила Татьяна, Разве он не знает, что Григорий осужден на три года лишения свободы.
— Давно было последнее письмо?
— Почему последнее? — чуть настороженно спросила она.
— Я имею в виду… крайнее, что ли. Так говорят: последнее. Не потому, что больше писем не будет.
— Месяц назад.
Он помолчал и затем предложил:
— Зайдемте в кафе. Здесь всегда хорошая сладкая простокваша. Скоро его уже закроют, это кафе.
— Спасибо, я не хочу есть.
— Как угодно. Жаль, конечно. Я хотел кое-что вам сказать. На улице не совсем удобно.
Татьяна согласилась зайти. Они выбрали столик в стороне от буфета, заказали по банке простокваши. Следователь попросил принести черного хлеба. Людей было мало. Прямо под окном лежала небольшая площадка полным полна голубей.
— Как в Риме, — сказал следователь.
Она не поняла, переспросила, и следователь рассказал, что в Риме любят голубей, их можно встретить на каждой площади. Там они, кажется, охраняются специальным законом.
— Вы даже не попробовали простокваши, — заметил он, видя, что Татьяна все время глядит на голубей и плохо слушает.
— Я не хочу есть.
Не оборачиваясь, она спросила:
— Вы что-то хотели мне сказать.
Он не произнес удивленно: «Ах, да! Совсем забыл», — как ожидала она. Наоборот, ответил сразу же и совершенно спокойно:
— О муже. Собственно, и о нем, но больше о его деле. О том деле, по которому он обвинялся и отбывает наказание, — проговорил слишком подробно, как бы боясь, что она может не совсем правильно понять его. Солнце блеснуло на никеле ложки и уронило блик в простоквашу. — Вы знаете за что его судили, в чем он обвинялся? Знаете, что во время следствия и суда завхоз колхоза, так сказать непосредственный хозяин вашего мужа во время совершения преступления, находился в побеге. Это в значительной мере затрудняло ведение следствия, затем и судебное разбирательство.
— Я его встречала, завхоза, — неожиданно перебила его Татьяна, — накануне суда. — И пожалела, что сказала. Стоило ли? Но лицо следователя, когда она искоса взглянула, не выражало ни удивления, ни огорчения.
— Так вот, — продолжал он, пропустив мимо ушей ее слова, — правосудие свершилось, — ему нравилось это короткое эффектное выражение: правосудие свершилось! — Но вскоре события приняли совершенно другой оборот. Завхоз колхоза, э-э… я забыл его фамилию.
— Кротов. Кузьма Миронович, — подсказала она.
— …да, заставил нас вернуть дело из архива.
— Его поймали?
— Задержали, — подтвердил следователь.
Татьяна резко повернулась к нему. Машинально взяла ложку, опустила в простоквашу.
— Что же теперь?
— Вероятно, дело будет пересматриваться. Потребуется доследствие, дополнительные данные. Затем, если это необходимо, снова будет суд.
Тайная надежда заставила ее встрепенуться: новый суд оправдает Григория? И испугалась, что он может быть оправдан, вернется домой, вдруг через неделю. Следователь заметил это, но не понял, что именно: страх, робость или нетерпение. Он вспомнил, как сидела она на допросе — год назад, в кабинете председателя колхоза. Как он был наивен! — молодой неопытный птенец. Прошел только год, даже меньше — девять месяцев, а практика уже многому научила. Собственно, за это время к она стала не той, какой была, подумал он о Татьяне. Она тоже, видать, кое-чему научилась. Хотя бы тому, что разговаривает с ним как с равным.
— Вы сказали, снова может быть суд?
— Да, возможно.
— Тогда и Кузьма Миронович не останется в стороне?
— Пожалуй.
— Худо это или хорошо для… Гриши? — она споткнулась на имени мужа, и следователь счел неудобным смотреть на нее так внимательно. Но споткнулась она совсем не потому. За девять месяцев она произнесла имя мужа вслух не более, быть может, десяти раз. Просто не было надобности. Иногда лишь в разговоре с Дарьей Ивановной. Когда она думала о муже, то думала о нем, и не называла его имени.
— Мне бы не хотелось заранее предугадывать, — сказал следователь. — Трудно что-либо предугадать.
— Нельзя, значит?
— Не совсем так. Его судили одного, со стороны колхоза. Теперь же может возникнуть групповое дело, — он подчеркнул слово «групповое», но оно ничего не объяснило Татьяне. — Попробуйте наконец простоквашу!
— Значит, наказание падет на всех поровну?
— Вы совсем не представляете, что такое групповое дело. Это… извините, — он поднялся, поклонился какому-то высокому пожилому мужчине. Сел, тихо пояснил: — Константин Львович, заместитель прокурора области. Замечательный человек, кодекс законов и приложений на двух ногах. — И продолжил прерванный разговор, стараясь казаться веселым: — Не надо обо всем думать на много лет вперед. Я теперь знаю, где работаете, и сообщу вам, если будет что-либо новое. По делу вашего мужа, конечно.
Листья шелестели под ногами Татьяны. Она шла почему-то обиженная на следователя, словно он знал что-то для нее важное, но не сказал, не захотел говорить.
В магазине готовой одежды Татьяна купила для Лены вязаный шерстяной костюмчик — голубую кофточку с белыми полосками по воротнику и длинные штанишки. Может, действительно удастся отправить дочь в детский санаторий, пригодится. Так или иначе, впереди зима, теплые вещи надобны. Потом посидела у входа в городской парк. Она редко бывала в центре города и с удовольствием разглядывала людской поток. Вход в парк — широкие ворота под огромной массивной аркой, были распахнуты настежь и из окошечка кассы продавалось мороженое. Шли ученики, взрослые, с детьми и без детей, совсем пожилые, и Татьяна пожалела, что не взяла с собою Лену. Она прочла несколько афиш. «Надежда Колоскова — русские народные песни… Виктор Лесняк — отрывки из оперетт… в сопровождении квинтета… Николай Фогелев… Раиса Дубинская… Нестер Волжанский…» Она никогда не бывала на хороших концертах, и фамилии артистов ничего ей не говорили. Они были всего лишь набором букв, как строки из газеты, напечатанной на чужом языке. Потом услышала музыку: мерное дыхание труб и глухое ворчание барабана. Кого-то хоронили. В дыхание труб ворвались голоса плачущих флейт. На плечо упал мертвый сухой лист и в голову пришли слова проповедника: «Вышедший из праха и тлена да возвратится в прах и тлен, а душа найдет вечный покой и радость в царствии небесном…» Если это человек, подумала убирая с плеча лист. А у дерева нет души. И у той вон собаки на кожаном поводке, которую ведет мужчина. Странно все.
Домой она вернулась немного усталая и обрадовалась, увидев Полину. Та сидела в кухне одна с суровым и беспристрастным взглядом судьи. Обидела я ее, подумала Татьяна. И хотела сказать: не надо сердиться.
— Пойдем ко мне, — позвала Полина.
— Пойдем, — немедля согласилась Татьяна. — Дело какое?
Полина не ответила. Прошла вперед, оставляя за собою двери открытыми. В комнате было холодно и пахло сыростью. Девочка сидела на кровати, скрываясь с головой в большом старом пальто матери. Из этого убежища торчал только нос да недоверчиво светились глаза.
— Вот, — показала Полина на стол, — платье хочу шить. Раскроила, а что куда — не пойму.
— Холодно как, — сказала Татьяна.
— А мне не холодно.
— Плиту бы затопила.
— К чему? — похоже было, что ей в самом деле не холодно. Полина стояла в легком платье с рукавами до локтей, в туфлях на босу ногу.
Татьяну начинало знобить. Она подошла, посмотрела на раскроенную материю и удивленно взглянула на Полину: кто же, кроит на такие мелкие куски. Можно подумать, что кроил человек, не имеющий никакого представления о портновском деле. Но взглянув, ничего не сказала. Ее остановил взгляд Полины, полный странной решимости, тайной веры во что-то. Татьяну смутил этот взгляд.
— Давай все же затопим плиту, — сказала она.
— Как хочешь, — ответила Полина с полным безразличием.
Только вспыхнул огонь, девочка соскочила с кровати и, не расставаясь с пальто, села на стул около плиты. Казалось, она несколько дней не умывалась, и волосы девочки сбились в рыжеватую кучу. Татьяна вернулась к столу. Сколько ни крутила она куски раскроенной материи, ничего не получалось.
— Что ты намудрила? — недовольно сказала она Полине. — Где спинка, где полки? А это? На юбку надо оставлять целый кусок, или… шестиклинку хотела шить?
— Эх ты, — вздохнула Полина. — Вот как, видишь! — она сложила куски рядом друг с другом, провела ладонью по ним.
— Ничего не вижу, — призналась Татьяна.
— Значит, не дано видеть… Тут немного лишку, — она взяла ножницы и разрезала крайний лоскут пополам, заметно косо, без всякой разметки. Положила один из разрезанных кусков на другой край стола.
Вошел Дугин. Вероятно, он не ожидал застать у Полины Татьяну и, сняв шапку, нерешительно прошел к плите, протянул к теплу руки. Девочка зашевелилась при его появлении. Дугин шепнул ей, она кивнула в ответ. Татьяна уловила во взгляде доверчивость. Полина, казалось, не заметила его прихода, она все еще стояла у стола, разглаживала ладонью куски материи. Когда Татьяна снова обернулась в сторону Дугина, он ставил на плиту чайник. Девочка уже не смотрела на него, в ее руках был хлеб и кусок колбасы. Поставив чайник, Дугин отошел от плиты и тихо сказал, приветливо улыбаясь:
— Здравствуйте, Татьяна Ефимовна. Не помешал вам?
Полина вздрогнула, перестала разглаживать материю. Сдержанно, но с упреком в голосе, не то сказала, не то спросила:
— Ты чего пришел?
Вопрос явно относился к мужчине, но он сделал вид, что не расслышал его и опять обратился к Татьяне:
— Уж такое спасибо за тепло. Взрослым еще ничего, терпеть можно, а ребеночку худо…
— Ты чего пришел? — повторила Полина.
— Да вот… — замялся он, разводя руками. — Может быть.
— Уйди, — сухо приказала она, не глядя на него.
— Я и так на минутку.
— Уйди.
— Конечно уйду. Только малость…
— Уйди сейчас.
— Ладно, ладно.
Отвечая Полине, он смотрел на Татьяну, словно ища у нее защиты — светлыми, преданными глазами, как пес, прогоняемый из тепла в ночную стужу. Чего он, в самом деле, пришел, подумала Татьяна, если знает, что никто его не ждет? И вообще, что ему здесь надо? Тот раз сидел, ночью, открывал да закрывал двери, сейчас вошел без стука, без приглашения. Но вмешиваться в разговор не стала. Не ее дело. К тому же ее сковывал этот трепетный, преданный взгляд.
— Уйди, — проговорила Полина.
— Ах, боже мой, Поля!.. Что же ты…
— Я все знаю.
— И бог с тобой, — согласно ответил он. — Бог с тобой.
— Я все, все знаю. Уйди от меня!
— Опять за старое: уйди да уйди! Ровно забыла…
— Не говори мне ни слова! — вскрикнула Полина столь неожиданно, что Татьяна невольно отступила от стола. Но на Дугина и крик не произвел впечатления. Он горько усмехнулся с печалью и состраданием.
Эта усмешка показалась Татьяне фальшивой. Не желая оставаться безучастной, она сдержанно сказала, смиряя внезапное зло на мужчину:
— Вам в самом деле лучше уйти!
— И вы гоните меня, — ответил он, растерянно опуская глаза. — И вы. Пожалуй, мне действительно лучше уйти. Только… спасибо вам, сестрица, за тепло в доме, за… побудьте тут, посмотрите за ними.
— Уйди! — настойчиво перебила Полина. — Довольно.
— Что же, уйду.
Он повернулся, взял шапку. На секунду остановился около девочки, подумал и, быстро протянув руку, погладил ее по голове. Она посмотрела на него с благодарностью. Полина снова вернулась к раскроенной материи; сгребла куски в кучу, разложила их, совсем не видя, что одни накрывались другими. Еще раз переложила их, совсем по-иному. Взяла мелок — маленький обмылок, — провела по кускам несколько линий. Так ничего и не решив, отошла к окну, поправила занавеску. Потом прошла к плите, постояла, совсем забыв о Татьяне. Все это время лицо ее было странно беспристрастным, даже тогда, когда она велела Дугину уйти, когда неожиданно закричала на него. Она и теперь — как тот раз в цехе, когда Татьяна стала говорить с ней, казалось, что-то настойчиво вспоминала и мучилась тем, что не могла вспомнить. Девочка согрелась у плиты, сердито сказала:
— Зачем ты его выгнала?.. Он хороший.
От хлеба и колбасы не осталось следа, они были уничтожены с поразительной поспешностью. Только крошки рассыпались в складках опущенного с плеч пальто, и девочка тщательно выбирала их, не переставая все видеть вокруг.
— Ты не выгоняй его, — добавила она отрывисто, хриповатым голосом. — Пусть приходит.
— Он приходит к тебе, а не ко мне, — сказала Полина.
— Пусть приходит, — повторила она.
— Мне он не нужен.
— Он божий человек, — возразила девочка. — Сама же говорила.
Полина молча отошла от нее. Села в углу, где сидела, когда дочь ее лежала на столе накрытая черным. И так же, как в ту памятную ночь, стала смотреть куда-то вверх, в угол.
— Будешь шить или нет? — спросила Татьяна. Она не могла понять, что происходит с соседкой — это молчание, одеревенелость лица, сонные безвольные движения, — и жалела, что пришла к ней, попусту потратила время. Окончательно замолилась, сердясь на. Полину и на себя, подумала Татьяна. Девчонку замучила. Но на Дугина у нее не было зла. Даже жалко, что он ушел, с ним хоть разговаривать можно.
— Пойду я, — сказала Татьяна, догадываясь, что Полина опять не ответит. — Надо — позовешь. Чайник закипает, смотри. Плита не лопнула бы от воды, вон как раскраснелась. Снять, что ли, чайник? — Сняла, отставила на кирпичи. Сунула руку в карман, достала конфету. — На, — протянула девочке. Та схватила ее с жадностью, стала разворачивать бумажку — так же поспешно, рывками, как ела хлеб и колбасу, даже забыв сказать спасибо.
Скоро она перестала думать о соседке. Случайно на память пришли слова следователя: вы совершенно не представляете себе, что означает коллективное дело. Или групповое? Кажется, групповое. Так он и не объяснил, что же это означает. Видно, что-то нехорошее. Старый знакомый; женат он или нет, этот светлоглазый? Вряд ли, коли один ходит в кафе, ест простоквашу.
Оказывается, не совсем просто менять челноки, как это кажется со стороны. Протянуть руку, подхватить, удержать, затем вынуть катушку, вставить новую. Вроде и все. Но у Татьяны ничего не получалось.
— Смотри, — который раз говорила Клавдия. — Вот: раз… два… три… Пробуй сама! Бери — раз! Теперь… да не так: пальцы не сгибай, ты же не иголку собираешься взять. И смелее, Танечка, не бойся, не укусит… Ладно, отдохни, научишься. Я из тебя такую мировую ткачиху сделаю, сама себя не узнаешь. На весь Союз загремишь. Возьмут люди газету, а там твой портрет в натуральном виде! Вот будет Варвара Петровна радехонька. Она за всех радуется, если у человека дела идут хорошо. Когда Юрий Гагарин в космос поднялся, она ему такую красивую телеграмму дала, как будто ее родной сын в ракете над землей путешествует. У нее душа — как цветок: срежет для человека розу, а там уже новая из бутона раскрывается. Ей-богу.
— Лишь бы мне научиться, — вздыхала Татьяна.
— Чего проще! Я пришла на фабрику тоже такая. И ты научишься, даю слово.
Первый день прошел комом. Татьяне хотелось браться за все, что входило в обязанности ткачихи. Сколько раз наблюдала она за работой Клавдии, Любы Ненашевой, Насти Свистелкиной — красиво и просто! Ни одного лишнего движения, все легко. Ходят они от станка к станку, мурлычут под нос песни, а работа идет. Но стоило ей самой попробовать, как все получалось наоборот. Челнок не слушался, узел на обрыве не получался. Не успевая завязать узел, она сильно натягивала нить, получался новый обрыв. Терялась, начинала нервничать, пока Клавдия не приходила на помощь.
Понятно, в первый день всегда будут неудачи. Клавдия принесла свои учебники, по которым училась; почитывай, привыкай, что как называется.
Перед обедом подошла Варвара Петровна. Постояла рядом, посмотрела на растерянное лицо Татьяны, рассмеялась:
— Себя вспомнила. Первый раз тоже так: все вижу, а ничего делать не умею. Просто калека. Руки-то дрожат? Должны дрожать. У меня, бывало, тряслись, будто кур воровала.
— Не знаю, что будет.
— А ничего не будет! Станешь ткачихой — и все.
— Не верится.
— Слушай, Танюха, твоя соседка опять на работу не вышла. Ни больничного листа, ни заявления на отпуск. Нельзя же так. У нас не частная лавочка, предприятие государственное.
— Кто ее знает, что стряслось. Дурость на себя напускает.
— Я бы просто запретила такую дикую религию. Веруй, если хочешь, молись, но не забывай где ты и в какое время живешь, — недовольно проворчала Варвара Петровна.
Татьяне совсем не хотелось говорить о Полине. Последний раз она даже рассердилась на нее: позвала платье шить, а сама кто знает о чем думала. Этот рыжий Дугин еще — тенью бродит по земле.
Первый ткацкий узел она завязывала на шестой день учения. Вышло так просто, что Татьяна не успела удивиться. Клавдия стояла у соседней машины, когда Татьяна увидела обрыв нити. Скорее даже почувствовала, что должен быть обрыв. Увидев, она быстро шагнула, подхватила концы нитей, — еще не думая, что ей удастся их связать, — сделала петлю, сбросила ее с пальца и узел получился не хуже чем у опытной ткачихи. Хорошо, что Клавдия не заметила, как ее ученица справилась с обрывом, может, следующий раз Татьяна не сможет так быстро и красиво выполнить эту работу. Радостная, чуть смущенная стояла она, когда заметила новый обрыв. Казалось, сама машина проверяет способности человека. В тот же момент, когда она заметила второй обрыв, Клавдия отошла от машины. Она видела, как Татьяна подхватила концы нитей, набросила петлю, но потянула сильнее, чем нужно, и нить не выдержала, порвалась. Клавдия сделала узел сама.
— Скоро получится, — успокаивая, сказала она. — Всему свое время.
Татьяна молча смотрела на руки: как же они подвели ее! Ей захотелось, чтобы враз порвались несколько нитей, чтобы она стала рядом с Клавдией и быстро, ровными, рассчитанными движениями сделала столько же, сколько и Клавдия.
За эту неделю Татьяна, пожалуй, впервые услышала работу машин, их дыхание, биение сердец, если можно так выразиться.
Неделя оказалась богатой и другими событиями. Григорий подтвердил разговор следователя о повторном рассмотрении дела. Пересуд будет скоро, писал он, однако радости не выражал. Скорее можно было думать, судя по письму, что новый разбор не умалит его вины. Одна фраза даже насторожила ее: «Мне теперь все равно, жить можно и здесь». Неужели он так хорошо «устроился», подумала она, что совсем не волнуется? Она никак не могла представить, как он там живет, на чем спит, что ест. Если они — Григорий и все остальные — работают, значит, они не сидят сутками в камерах, за решетками. И успокаивала себя тем, что у нее и у Григория почти одинаковая жизнь: работа, еда, сон, отдых в воскресные и праздничные дни. Только живут они в разных местах. Телеграмма Василия обрадовала ее куда больше, чем письмо мужа. «Выезжаем домой». Два слова, вызвавшие гулкое биение сердца и непонятную тревогу.
На этой неделе было решено отправить Лену в детский санаторий для туберкулезных больных. Как не близко приняла Татьяна разговор с Варварой Петровной в день именин, все же не верилось, что это случится так скоро. Она боялась разлуки с дочерью. Дарья Ивановна тоже оказалась далеко не равнодушной к отъезду девочки. Случайно Татьяна подслушала их разговор и удивилась скрытой дружбе ребенка и старухи.
— Хочешь в больницу? — спрашивала Дарья Ивановна, не пытаясь скрывать, что детский санаторий это тоже больница.
— Нет, — ответила Лена.
— А с мамой?
— И с мамой не хочу.
— А со мной? — допытывалась Дарья Ивановна.
— С тобой поеду. Где же ты там будешь жить, бабушка?
— Найду где. Подружка есть в Ивановке.
— У старых тоже бывают подружки? — с интересом расспрашивала Лена. — Они тоже старые, как ты, эти подружки?
— Одна — помоложе меня года на три. Другая — постарше.
— А ты будешь иногда ко мне со своими подружками приходить?
— Как же, и с ними приду.
Татьяна попробовала было отговорить Дарью Ивановну, но та не хотела и слушать.
— Одну девочку никуда не отпущу. Хочешь, езжай с ней сама.
— Но Лене придется пролежать всю зиму!
— Там видно будет. А на первое время я с ней останусь.
Последней из цепи больших событий недели была встреча с председателем каменского колхоза Афанасием Петровичем. Татьяна не поверила глазам, когда увидела его в комнате рядом с Дарьей Ивановной. Она пришла с работы, хотела переодеться и сбегать в закусочную, к Акопу Ивановичу, заказать торт на седьмое ноября: праздник, десятого Лена с Дарьей Ивановной уедет. И вообще, жадничать нечего, не военное время.
Афанасий Петрович ждал давно. На гвозде в кухне висела его шуба и шапка, на столе стояла бутылка вина, лежали конфеты, круг колбасы.
— Опоздал, опоздал, примерно сказать, — заговорил он, поднимаясь навстречу Татьяне. — Доченька-то, в известном смысле, именинница.
— Что? — переспросила Татьяна. Она отвыкла от витиеватых фраз Афанасия Петровича и поняла лишь, что речь идет о дне рождения Лены. «В известном смысле», как сказал гость.
— Поздравить прибыл, — пояснил он, — от лица тружеников социалистической деревни. Да опоздал, как выяснилось досконально. Навестить, о здоровье справиться и так далее.
— Прошли именины, — сказала Татьяна. — А здоровье — не жалуемся. Как видите.
— Соображаю! Горожанам бессмысленно тревожить органы здравоохранения. Здесь и техника безопасности, примерно сказать, на известном уровне, и охрана труда шагает в ногу с современностью. Прогресс по всем статьям и параграфам.
Видимо, следовало принимать гостя, раз пожаловал, подумала Татьяна. Вернется домой, всем расскажет, как заезжал к Высотиной, чем угощала, в чем была, как живет. Она извинилась, прикрыла дверь, надела цветастое платье. Умылась, напудрилась. Чего его черт притащил? Уж не на работу ли в колхоз звать. Может, бригадиром вместо Валуева?.. Может, народ потребовал, чтобы председатель Татьяну назад позвал? Депутат она от каменцев, награду имеет… До Ивановки от Каменки рукой подать — оттуда она к Лене каждую неделю ездила бы. Она не представляла, что старое так живуче, стоит лишь мельком встретиться с ним.
Дарья Ивановна сидела недовольная и пустым разговором и посещением гостя. Татьяна собрала на стол, налила чай. Афанасий Петрович открыл вино. Чокнулись за встречу, за «благополучное» здоровье. «Что же привело его сюда? — снова подумала Татьяна. — Сразу и не поймешь. Как сом на удочке, того гляди уведет в сторону, сорвется».
— Что же вы мне про муженька ни слова? — спросил Афанасий Петрович. — Вот ведь оказия свершилась!
— Живет, работает, — неохотно ответила Татьяна.
— Постепенно отбывает, в известном роде.
— Да.
— С мыслями о доме и родном производстве, примерно сказать.
— Понятно.
Разговор перешел на погоду — пара ничего не значащих фраз. И снова перекинулся на Григория.
— Ежели ничего дополнительного не встретится, скоро станет пребывать в ожидании возвращения, в известном смысле, к очагу.
— Что уж теперь дополнительного!
— Я в понятии розысков завхоза Кузьмы.
— Пойман он. Следователь на днях говорил.
Она не заметила, как это взволновало Афанасия Петровича. Он не смог сразу поддержать разговор и, стараясь казаться спокойным, неизвестно к чему упомянул о Валуеве. Мол, трудно ему руководить женской бригадой. Мужик есть мужик. Но тут же опять вернулся к Григорию. Замысловато накручивая слова, выспросил, когда Татьяна виделась со следователем, что он ей говорил, и сказал, что групповое дело, конечно, дрянная штука.
Распрощался он слишком быстро, поразив поспешностью Дарью Ивановну. Смутные надежды Татьяны на приглашение в колхоз не оправдались. Она проводила гостя без сожаления. Вместо радости в душе осталась досада, словно председатель чем-то умышленно обидел ее. Лишь позднее, вспоминая о его приезде, Татьяна поняла, что Афанасия Петровича интересовало все то, что касалось и было связано с Григорием.
— Красиво как, тетя Таня!
— Очень красиво, Степан.
— Вы завтра идете на демонстрацию? — и, не дожидаясь ответа, выложил: — Первому классу не разрешили. И второму. Маленькие, говорят. Я с мамой попрошусь. Возьмет или нет, как думаете?
Татьяна увидела Василия. Он шел через площадь — в кепке, сером пальто и тяжелых кирзовых сапогах. Она поспешно обернулась к Степану, сунула ему в руки коробку с тортом, бросилась навстречу. Плохо это или хорошо, что сама побежала к нему, на виду у людей, Татьяна не думала. Она схватила его руки, сжала ладонями и, не зная, что сказать, смотрела и смотрела на темное от степного загара, огрубевшее на ветру лицо. И сказала самое глупое, как ей показалось:
— Приехал?
— Пару часов назад. Поставил машину в гараж… ты домой идешь?
— Да.
— Встретимся вечером?
— Обязательно!
— Буду ждать.
— В восемь.
— Хорошо, в восемь.
Но уходить не хотелось.
— Что ты будешь делать до восьми?
Он рассмеялся и ответил, что с удовольствием не пошел бы в баню, если б не такая дальняя дорога.
— Надо побриться. Завтра же праздник!
— Для Меня он наступил сегодня, — призналась Татьяна.
Она шла домой полная радости, как была полна улица солнечным светом.