Евдокия открывает. «Батюшки, — напугалась, — совсем белая. Уложить бы ее».

Глаза темные, впавшие. Будто грифелем нарисованные. Геннадий Павлович под руку держит. «Пришел Соломон Захарович?» Здесь, кивают, пришел.

Уложили, из комнаты выходит. «Схожу, — говорит, — поздороваюсь и побегу на работу». — «Так, — Гликерия приглашает, — может, покушаете с нами? Стол-то накрыли». — «Спасибо, — отказывается. — У меня дежурство в больнице. И так, боюсь, опоздал. А вы, — на дверь указывает, — не беспокойтесь. Это укол так действует. Поспит — отойдет».

Николай тут же стоит, с ноги на ногу переминается. Ариадна к нему. Манит рукой. «Пойдемте, — просит, — Николай Никифорович. Дело к вам есть». Евдокия глянула — спохватилась: за Геннадием Павловичем пошла.

Софьюшка в прихожую выглянула. Гликерия рукой машет: скройся, мол. Не до тебя.

Холодно мне, холодно. И голова будто стеклянная. Где ж это я, думаю?.. Снежинки кругом изрезанные. Вспомнила… Свадьба у меня.

Евдокия к Гликерии склонилась.

— Ну все, — говорит. — Отказался он. Я нарочно пошла, завела при Соломоне. Он же учитель ему: при нем, небось, стыдно. Много, мол, вроде денег получается, за эти сережки. Антиквар-то другое имел в виду: вас отблагодарить.

Гликерия на дверь косится.

— А он?

— Покраснел. Отказывается. Быть этого, говорит, не может. Так ни копейки и не взял.

— Ну, и слава богу, — Гликерия радуется. — Не может, так не может. Вот и скажем Ариадне. Душа-то ее и успокоится. Переживала больно.

Ариадна возвращается. Поговорила с Николаем.

— Ну? — к ней приступают. — Отказался?

— Взял, — стыдится. — Все, до копеечки. Пересчитал даже.

— И что, — Евдокия усмехается, — сошлось у него? Ладно, — итог подводит. — После об этом. Теперь свадьба у нас.

По рюмкам разлили. Жених с невестой будто рядышком сидят. Софье тоже поставили — водички с вареньем.

Ариадна на Соломона поглядела: «Бужу, бужу ее — отказывается. Вы уж, говорит, без меня». — «Так что, — Евдокия рюмку подымает, — поздравляем вас, Николай Никифорович, с законным браком». А он водки выпил — отставил.

Гликерия к Евдокии склонилась. «Прибор бы убрать пустой. Нехорошо как-то», — шепчет.

Жених себе налил. Снова выпил. Другие пригубили.

«Вы, — Евдокия винегрет подвигает, — закусывайте, Николай Никифорыч. Вот селедочка еще». На вилку подцепил — усмехается: «Да не опасайтесь, Евдокия Тимофевна. Чего обещал, все выполню. Не откажусь». — «Господь с вами, — Гликерия закраснелась, — разве ж мы…» — «Я, — сам на Евдокию глядит, — человек честный. И слову своему хозяин. Ну, — к Соломону повернулся, — где на ребенка бумаги? А то давайте, несите — все враз подпишу».

«Полно вам, — Евдокия урезонивает. — Свадьба сегодня. Угощайтесь». — «Сва-адьба. — Жених-то пальцами вертит. — Может, и свадьба… А блинков часом не напекли?» — «Да какие ж блинки, — Гликерия торопится, — картошечка. В подушках у нас завернутая, чтобы не остыла. Принести, может?» — «Так теперь-то, — третью рюмку выцедил, — чего уж… Несите».

Евдокия на Соломона глянула: «Там рецептик у нас, Соломон Захарович. Вы уж взгляните, а то самим не разобрать». А сама глазом ведет: выйдем, мол…

В коридор вдвоем вышли. «Ну, — Евдокия спрашивает, — когда бумаги?» — «Геннадий Павлович хлопочет. Обещали недели через две». Евдокия на дверь оглядывается: «Скорей бы… Вон чего делается. Фордыбачит. Не ровен час, выкинет фортель…» — «Ну выпил человек лишнего. Тоже переживает… Надо бы, — глаз прищурил, — с переездом его поторопить».

Евдокия стоит, кивает: «Поторопим, теперь уж поторопим. Комнату ему освободили. Пусть живет…»

«Ну, — Николай повеселел, оглядывает, — за невесту с женихом выпили. За вас теперь полагается… Пусть ваша жизнь будет богатая да счастливая. Вот, значит, за это».

К Соломону потянулся — чокнуться. «Музыку бы хоть какую, — оглядывается. — Жалко, музыки нету. С ней бы повеселее. Я, — глаз кулаком трет, — разве думал, что жизнь-то обернется… Вы ведь как, небось? За комнату, мол, согласился… А нету этого. Чего она мне, комната?.. Так, по человечеству пожалел». — «Да кто ж вас винит…» — Гликерия сокрушается. «А может, — не слушает, — и за комнату… Разве разберешь…»

Соломон Захарович подымается: «Пожалуй, пойду я потихоньку». — «Ишь, — Николай пальцем ему грозит, на стол налегает, — вот ты ведь не уважа-аешь меня… Про себя-то как думаешь: скрутили, мол, дурака, загнали в угол. А я — не-ет. Я ведь сам все решил. Самостоятельно. Потому что по правде это. По человеческому закону. И никто мне тут не указ…» — «Перестаньте, — Соломон морщится. — Никто вас ни в чем не обвиняет». — «Ишь ты! — еще пуще страдает. — А за что ж меня обвинять? Разве я какой обвиняемый? Нету моей вины…»

Гликерия с места поднялась. «Кому, — оглядывается, — картошечки? Остынет».

«Вот ты, — Николай ее не слышит, — жизнь вроде прожил. И умный мужик, еврей… Да, — рукой машет, — не обижайся. Я ж не в обиду про это — так, уважительно. Но, — палец поднял, — за правду. Вон предки твои Христа, Бога нашего, распяли. А Бог — ничего. Простил…» — «Неужели? — Соломон усмехается. — Откуда ж у вас такие сведения?» — «А как же? — Брови морщит. — Ум вам оставил — оставил. Хитрость еще. — Пальцы загибает. — И вместе, друг за дружку держитесь. У одного беда — все на помощь бегут. Не то что, — фыркает, — мы…»

«Чего это? — Евдокия губы надула. — Мы-то звери, что ль, какие?.. Тоже, небось, люди». — «Не-ет, — пальцем грозит. — Мы иначе… Друг дружку ох как боимся». — «Вот, — Евдокия соглашается. — И есть за что».

«Удивляюсь я вам, — Соломон глаза опустил. — Вы же молодой человек еще, а речи, вы уж простите меня, средневековые. Как будто и в школе не учились…» — «А чего? — удивляется. — Школа-то ни при чем. В школе одному учат, а жизнь по-другому окорачивает…»

«Чайку-то, — Гликерия вспомнила. — У нас пирожок еще — с капустой».

«В школе, — Соломон волнуется, — правильно учат. Все нации равны». — «Как же! Равны… — Прищурился. — Вот ты, если б выбирать, небось, тоже русским бы родился… А и правильно. Несладко вам, евреям».

«Русским, — Евдокия тарелку отставила, — зато ох как сладко… Прям рот не успеваешь отереть — от сладости этой».

«Русские, — лоб наморщил, — в войне зато победили». — «Да-а, — Евдокия тянет. — Только-то и радости одной». — «А я вот, — Николай на Соломона глядит, — все равно на вас удивляюсь. Умные-то вы умные… И за советскую власть — горой. А не любят вас. А нас по всему миру любят — уважают. В телевизоре-то… Хоть куда приедем… Хоть вон в Америку. Встреча-ают…»

«А это, — Евдокия не уймется, — издалека любуются. Вот бы они тут пожили — среди нас». — «А вот и нет, — смотрит. — Европу ихнюю мы освободили. Без нас-то что — так бы и жили под немцем. Темно тут… — воротник на шее раздернул. — Занавески б, что ли, раскрыли. Хоть бы свет какой…»

«Так в кухне ж сидим. — Гликерия оглядывается. — Какие ж в кухне занавески? А-а, — на окно показывает. — Это она снежинками своими заклеила. Украсила к свадьбе».

«Украсила… — Горло чешет. — Ну чего ж, пу-усть… Ребенок. Разве чего понимает… — с места встал, пошел. Снежинку ногтем сковыривает. — Ишь, — удивляется, — и как крепко-то. Намертво приклеилось. Видно, цепкий клей…»

«Вас послушать, — Соломон сидит, насупился, — как будто русские одни воевали». — «Ну, — хмурится, снежинку ковырять бросил, — конечно, не одни. И другие многие. Только русские-то — главные. Товарищ Сталин как про это говорил… А ты, — снова рюмку себе налил, — объясни вот мне. Вот, говорю, евреи. Умные-то вы умные — а на смерть шли как овцы. Сколько ваших погибло?»

Молчит Соломон.

«А я отвечу. Мил-ли-он. А почему? А потому, что это супротив нас вы умные. А против немцев — пшик! Против немцев-то мы одни в силе. Вон оно…»

«Господи. — Евдокия за щеку взялась. Зуб опять ноет. — Да где они, немцы эти? Я вон век прожила, ни одного не встретила. Так и помру, видать».

«Немцы, — объясняет, — народ основательный. Отец воевал — рассказывал. Вот бы пример с кого взять… Все у них по уму». — «Нам бы, — Евдокия морщится, — супротив себя в силу войти. Вот бы дело».

Соломон о клеенку оперся: «Пойду я».

«Ты чего? Никак обиделся, Захарыч? А не на-адо на правду. На правду грех обижаться. Вот скажи мне про русских, всю правду скажи. Ни в жизнь не обижусь. Ну, — налегает. — Ну?»

«Не знаю, — головой покачал, — всей вашей правды». — «Вот то-то. И никто ее не знает. Даже вы — евреи. Потому что русские — сами по себе. Особые. Таких-то нету больше, хоть по всей земле пройди».

«Я, — Соломон лоб вытер, — одно вам скажу. Христос ваш воскрес, а жена моя не воскреснет…» — «Вот-вот, — Николай подхватывает. — А была бы русская — в рай бы попала. Христос для русских приготовил».

«Вы бы, — Ариадна страдает, морщится, — картошечки поели… Чем рассуждать…» — «Отчего же. — Соломон усмехнулся, останавливает. — Может быть, Николай Никифорович и прав. Христианство — религия милосердная. Был бы русским, мог бы надеяться. А так…»

«Батюшки, — Гликерия спохватилась, — ребенка-то укладывать. Ишь, бедная, совсем ее сморило. Пошли, — зовет, — голубка». — «И идите, — Евдокия кивает. — Посидела, попраздновала… Разговоры лишние слушать»…

* * *

Пирогом с кухни тянет. Глаза открыла. Водички бы глоточек… В горле совсем пересохло. Потянулась, сняла марлечку. Только глотнула, обратно выплюнула. Видно, не принимаю…

Мать-то как говорила: кипяченая вода — мертвая. Ни в жизнь не напьешься. Чистой бы, мечтаю, напоследок. Хоть глоточек бы, да живой…

На локте поднялась, а ног не чувствую. Позвать бы… Так не услышат…

Голова плывет, кружится… Мать свою вижу. Рядышком села, руки мне сложила. А я будто маленькая еще. Губами шевелю: расскажи, прошу, сказку. А она платок на голове пригладила. Спи, шепчет, закрывай глазки…

Собрался? Ворон в тридесятое царство. Всю ночь летел. А степь-то широкая, бескрайняя. Снегом белым засыпанная: все белым-бело.

Подлетает и видит: перед ним ворота кованые, а в воротах камень пудов в полтораста. Огляделся. А за камнем — два колодца. По сторонам его вырытые, и вода в них — чуть ни через край. Справа живая, слева — мертвая. Сел на камень, призадумался. Выбрал с мертвой.

Корку ледяную склюнул, набил полный зоб. Обратно лететь, а вода мертвая — тяжелая. Встала в зобу. Перемогся кое-как, взмыл под облаками. Летит, а сам думает: дай спущусь пониже, может, теплее будет — легче лететь. Крылья сложил, через плечо вниз поглядывает. Видит: поле. А по? полю кости человеческие. Все ими устлано, куда ни глянь.

Обрадовался да как каркнет. Вода изо рта и брызнула. Снежинками белыми рассыпалась. На землю пала: все косточки и срослись.

Ползут они по полю. Встать бы, думают, да руки-ноги не слушаются. Огрузли, видать. На Ворона снизу вверх поглядывают, плачут слезно… А он щеки надул, клювом железным щелкает: вот, клекочет, и ползайте. Нет у меня для вас живой воды…