Она позвонила Рэймонду в конце дня, но он все еще работал на улице. Позвонила еще через час: он как раз вернулся домой с конюшни в свете предвечернего солнца и снял трубку.

– Я хочу поужинать с тобой, – объявила она.

– Когда именно?

– Сейчас. Этим вечером. Хочу, чтобы ты отвез меня поужинать сегодня, прямо сейчас.

– С превеликим удовольствием, – согласился он. – Только мне надо переодеться.

– Буду ждать тебя, – сказала она и повесила трубку.

Он принял душ, переоделся в городское и поехал на пикапе в Холт. Было еще светло, до заката оставалось около двух часов, ведь в штате уже перешли на летнее время.

Она вышла, едва он подошел к двери, и он проводил ее к пикапу. Она выглядела расстроенной чем-то. Они поехали в кафе «Колесо телеги» на шоссе, как и прежде, и за ужином она рассказала ему, как возила Уоллесов повидаться с детьми в приемном доме в западной части города. Он задавал вопросы, когда требовалось, но большей частью слушал, а после отвез ее домой.

– Зайдешь ненадолго? – спросила она. – Пожалуйста.

– Конечно. Если ты хочешь.

Они вошли внутрь, и она сказала:

– Почему бы тебе не присесть, я приготовлю кофе.

– Спасибо, – ответил он.

Он сел, как обычно, в кресло, огляделся и принялся рассматривать картину, которая ему особенно нравилась: акварельный рисунок рощи с облетевшими кронами – просто голые деревья, даже лесополоса на холме с пожухлой травой на фоне зимнего неба. Были и другие картины на стенах, но все они казались ему слишком яркими и потому не нравились. Он слышал, как она возится на кухне.

– Тебе помочь? – крикнул он.

– Нет, – ответила она ему. – Уже иду.

Она вошла и поставила кружку на столик рядом с его креслом, а сама села на диван напротив, поставила свою кружку на столик перед собой. И неожиданно расплакалась.

Рэймонд отставил в сторону кофе и взглянул на нее:

– Роуз. В чем дело? Я что-то не то сделал?

– Нет, – проговорила она.

Вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Дело не в тебе. Вообще не в тебе. Просто мне было грустно весь день. С тех пор как мы съездили в приемный дом. Там было хорошо, правда, но поездка меня расстроила.

– Тут ведь ничего нельзя было сделать иначе? – спросил он.

– Нет. Но весь день мне хотелось плакать. Я пообещала им, что все будет хорошо. Это ложь. Я не сказала им правды. Их дело – не приоритет для полиции. Полиция не найдет ее дядю и не вернет им детей. Дети будут жить в приемных семьях, пока им не исполнится восемнадцать или пока они просто не сбегут. Все будет совсем не хорошо.

– Пожалуй, – согласился Рэймонд.

Ее глаза наполнились слезами, она вынула носовой платок, и Рэймонд наблюдал за ней, затем встал, подошел к дивану, сел рядом и обнял ее за плечи.

Она вытерла слезы и повернулась к нему.

– Я видела такое уже много раз, – призналась она. – И сегодня они могли говорить только о физических болячках. Я не виню их за это. Это единственное, о чем они умеют говорить. Так что я позвонила врачу и записала их на прием. Но что тут сможет сделать врач?

– Мало что, – снова согласился Рэймонд. – Брату доктор тоже никак не помог.

Она взглянула на него. Его седые волосы, такие жесткие, лицо, такое красное от многих лет непогоды, в которую он работал. И все же она видела в нем доброту. Она положила голову ему на плечо.

– Прости, что я жалуюсь, – сказала она. – Спасибо, что слушаешь. И что пришел сюда на диван посидеть со мной, хотя я даже не просила. Это многое значит для меня, Рэймонд. Ты очень много для меня значишь.

– Что ж, – проговорил Рэймонд.

Он прижал ее к себе покрепче.

– Это взаимно, Роуз.

И она снова расплакалась у него на плече, пока он обнимал ее. Они сидели так долго, не двигаясь и не разговаривая.

И в тот час на улице, за окном тихой комнаты, в которой они сидели, начало темнеть.

Скоро уже зажгутся уличные фонари, мерцая и подрагивая, чтобы осветить все уголки Холта.

А дальше, за городом, на высоких равнинах, загорятся синие фонари во дворах на высоких столбах, на всех одиноких фермах и ранчо, по всей плоской голой земле, и поднимется ветер, будет дуть на открытой местности, без препятствий перемещаясь по широким полям с озимыми и по древним индейским пастбищам, по гравийным проселочным дорогам, неся с собой бледную пыль, пока тьма надвигается и сгущается ночь.

Но, несмотря на все это, они сидели в комнате тихо – старик, обнимающий добрую женщину, в ожидании грядущего.