Когда в феврале пришла пора отела, Рэймонд вставал по два-три раза за ночь, проверял коров; а через несколько дней после того, как он переместил их в загоны и под навес рядом с хлевом, обнаружил, что животные стали беспокойными и у них опустились плодные пузыри. Когда теленок появлялся из матки, Рэймонд проверял, что он выходит носом и передними ногами вперед, в противном случае старик использовал цепь для родовспоможения, вытягивал теленка наружу, а после зашивал корову и лечил ее антибиотиками. И вот в течение нескольких недель дни и ночи казались неотличимыми друг от друга, а Рэймонд был изможден, вымотан почти до крайности. На нем еще лежали привычные обязанности: он кормил сеном скот, как обычно, – уже этого с лихвой хватит одному человеку, но он занимался всем сразу один, после того как осенью погиб его брат. Он продолжал несмотря ни на что. Все слилось, как в каком-то тумане. Внезапно он засыпал за кухонным столом – днем или ночью, а порой сразу после пробуждения по утрам, когда садился за скудный одинокий торопливый завтрак. Просыпался час или два спустя – с задеревеневшей шеей, с онемевшими руками, с языком, сухим, как наждачная бумага, оттого что дышал ртом слишком долго, а голова его была откинута на спинку стула, и еда, стоявшая перед ним на столе, давно остыла в тарелке, и черный кофе в чашке не был даже чуть теплым. Тогда он выпрямлялся, вставал, оглядывался, отмечал, есть ли свет за окном, отталкивался от старого соснового стола, снова залезал в парусиновый комбинезон и бахилы, натягивал шерстяную шапку и опять выходил в зимнюю стужу. Шел через подъездную дорожку к загонам и в хлев, начинал все сначала. Эта рутина днем и ночью длилась больше месяца.

Так что только в начале марта он почувствовал себя достаточно отдохнувшим, чтобы позволить себе вечер без работы, в который он вновь выехал в город, в таверну на Мэйн-стрит.

Он вышел на ночной холод, снова в городской одежде и в шляпе от «Бэйли». Побрился, помылся, воспользовался одеколоном, подаренным ему Викторией на Рождество. В этот субботний вечер небо было чистое, безоблачное, звезды светили так ярко, будто до них рукой подать, как до соседнего забора из колючей проволоки, тянувшегося над сточной канавой вдоль узкого черного шоссе, и все вокруг Рэймонда было видно отчетливо и ясно. Он любил этот пейзаж, хотя никогда не стал бы так выражаться. Он бы сказал, что именно так все и должно выглядеть на высоких равнинах в конце зимы ясной морозной ночью.

В Холте он припарковался у тротуара перед офисом газеты «Вестник Холта», закрытого и темного в нерабочие часы, прошел квартал мимо потухших витрин магазинов до угла. В таверне все было по-прежнему. Так же шумно, так же уныло звучала музыка кантри, посетители играли в пул за столами в дальней части зала, телевизор светил над стойкой, в длинном помещении толпился народ, было дымно, как и в декабре, – все так же, разве что чуть оживленнее и радостнее в субботний вечер.

Он встал в дверях и не увидел никого, с кем бы мог сесть, так что прошел к стойке, как и в тот раз, заказал разливного пива, получил его, расплатился, повернулся, чтобы оглядеть зал. Отпил из бокала, вытер рот ладонью. И тут он увидел, что она тоже здесь, сидит одна в полукабинете, смотрит в сторону. Ее короткие темные волосы слегка отросли, но это была Линда Мэй.

Он взял свой бокал с пивом и двинулся мимо столиков к ее полукабинету, остановившись разок, чтобы дать кому-то пройти, и тут она увидела, что он направляется к ней, и замерла, уставившись на него, – ничего не отражалось на ее лице. Он встал возле стола Линды, снял шляпу, держа ее в руке.

– Рэймонд! – удивилась она. – Ты ли это?

Говорила она слишком громко. На ней была красная блузка, расстегнутая у шеи, из выреза выглядывала серебряная цепочка, в ушах висели серебряные серьги кольцами. Глаза блестели, даже слишком.

– Да, мэм, – ответил он. – Похоже, что я.

– Чем занимаешься?

– Ну. Вышел погулять вечерком. Почему бы нет? Как и в прошлый раз.

Она будто бы изучала его.

– И давно ты тут? – спросила она.

– Нет. Недавно.

– Как поживаешь?

– Нормально, полагаю. Даже вполне хорошо. Я был довольно занят.

Он оглядел ее темные волосы и сияющие глаза:

– А сама ты как?

Она начала говорить что-то, но повернулась и уставилась в темноту, затем снова повернулась к нему, взяла бокал и хлебнула из него.

– Мэм, – позвал он ее. – Все хорошо?

– Что?

– Я спросил, все ли хорошо? Ты немного рассеяна.

– Все нормально.

– Как твоя машина?

Она взглянула на него.

– Моя машина?

– Да, мэм. Она ведь тогда не заводилась.

– Ах, это. Нет, все хорошо. Спасибо, что привез мне аккумулятор. Теперь каждый раз заводится.

Она слегка махнула бокалом.

– Почему бы тебе не присесть?

– Если не возражаешь.

– Нет. Прошу.

Он сел напротив, поставил бокал с пивом на стол, положил шляпу рядом.

– Как там та юная девушка и ее малютка? – спросила она.

– Виктория? С ними обеими все хорошо, похоже. Они снова в Форт-Коллинзе.

Она снова оглянулась, уставилась в конец зала, на этот раз ее взгляд переменился. Рэймонд проследил, куда она смотрит, и увидел высокого рыжего мужика с внушительным пузом, который шел к их полукабинету. Он остановился и замер на мгновение, затем сел рядом с Линдой Мэй и приобнял ее за плечи.

– А у тебя появилась компания, пока меня не было, – заметил он.

– Это друг, – представила Рэймонда она. – Рэймонд Макферон. Я ухаживала за ним в больнице.

– Надеюсь, ты хорошо за ним ухаживала.

– Хорошо.

– Как поживаешь, старина?

Рэймонд посмотрел на него.

– Кажется, я вас не знаю, – проговорил он.

– Ну и ну, не знаешь? Я думал, меня уже все знают. Я дилер «Форда».

– У меня «додж», – заявил Рэймонд.

– Это многое объясняет, – сказал мужик. – Сесил Уолтон, – представился он.

Он поднял руку в воздух над столом, Рэймонд взглянул на нее, но затем все же коротко пожал.

– Позволь купить тебе выпить, как там тебя зовут?

– Его зовут Рэймонд, – подсказала Линда Мэй. – Я тебе говорила.

– Верно, говорила. Я забыл. Ты ведь не против?

– Я-то тут при чем.

– Ну тогда ладно. Итак, Рэй, можно тебя угостить?

– Я уже пью, – заметил Рэймонд.

– Может, еще одно пиво? Мне самому нужно выпить. И я знаю, что этой дамочке тоже. Так ведь?

Мужик взглянул на нее.

– Да, – ответила она.

Мужик посмотрел в зал и принялся махать рукой. Он все смотрел и махал, даже разок свистнул сквозь зубы. Линда Мэй сидела рядом, прислонившись к его плечу в зеленой вельветовой рубашке.

– Вот. Она меня увидела, – сообщил мужик. – Сейчас подойдет.

Молодая светловолосая официантка подошла с подносом, уставленным пустыми бокалами. Выглядела она уставшей.

– Еще раунд, Сесил? – спросила она.

– Срут ли медведи в Ватикане?

– Не знаю. Я слишком устала. Так что будешь?

– Мне и ей то же самое. И еще то, что захочет наш приятель.

– Мне ничего не надо, спасибо, – отозвался Рэймонд.

– Выпей, Рэй.

– Не хочу.

– Уверен?

– Да.

Блондинка ушла, протискиваясь к бару сквозь толпу. Мужик, сидевший напротив Рэймонда, следил, как она в облегающих джинсах удаляется от них, затем наклонился и поцеловал Линду Мэй в щеку.

– Я скоро вернусь, – объявил он. – Хочу поговорить с тем парнем. Он приходил на днях, смотрел новые машины, и я не я буду, если не продам ему одну. А ты пока пообщайся с другом.

Он встал и прошел к соседнему столику, за которым сидел толстяк с двумя женщинами, подтянул стул и уселся. Сказал что-то, и все рассмеялись. Линда Мэй внимательно следила за ним.

– У тебя точно все хорошо? – поинтересовался Рэймонд.

Она повернулась к нему:

– Да. А что?

– Ничего, наверно. Пожалуй, пойду я домой.

– Ты только пришел.

– Да, мэм, я в курсе.

– Что-то не так?

– Все в порядке. Это ведь лучший из миров, верно?

– Я не понимаю. Зачем ты сюда пришел? Что, как ты думал, случится?

– Вряд ли у меня было ясное представление об этом. Я просто подумал, что приду, выпью, проверю, нет ли здесь тебя.

– Но где ты пропадал? Прошло почти два месяца.

– Я был занят.

– Но, боже, ты думал, я буду ждать тебя? Так ты думал? Ты совсем ничего не знаешь?

– Нет, мэм. Не думаю.

Он встал и вышел из полукабинета.

– Как бы то ни было, береги себя.

– Рэймонд?

– Рад был увидеться, – сказал он.

Он потянулся за своим бокалом и шляпой и ушел. Допил пиво, поставил бокал на подоконник рядом с входной дверью, натянул шляпу на голову покрепче, будто ожидал сильный ветер, вышел наружу. Он пробыл в таверне не больше пятнадцати минут.

Прошел по широкому тротуару вдоль темных витрин, забрался в свой пикап, поехал на юг от города. Ни одного автомобиля на шоссе не встретил. Дома он завел машину в гараж, прошел по гравийной дорожке.

Дойдя до проволочного забора, остановился и оглянулся на конюшню и коровники. Затем задрал голову и уставился на звезды. Заговорил вслух:

– Глупый ты сукин сын, – сказал он. – Глупый старый неграмотный сукин сын.

Затем развернулся, прошел в ворота, поднялся в темный тихий дом и закрыл за собой дверь.