На неделе между Рождеством и Новым годом они проводили долгие дни в сарае в конце переулка. Там было очень холодно, и солнечный свет скупо проникал через единственное оконце. Они зажигали свечи, ставили их на стол и на дальнюю полку, а еще у них были одеяла. Теплее всего им было лежать бок о бок на ковре в квадрате света, который падал на пол, проходя сквозь окно.

Они лежали на спине под одеялами и болтали. Теперь она часто рассказывала ему о своей маме. Он вспомнил свою маму: как-то летом она надела красную блузку без рукавов, сидела в тени на заднем крыльце маленького дома в Браше, в Колорадо, а еще на ней были шорты, и она водила пальцами ног в пыли у последней ступеньки крыльца. На ногтях красный лак, а пыль мягкая, как мука.

В ответ она вспомнила, как отец взял ее на руки, когда она была совсем малышкой, и понес на плечах, пригнулся, проходя в кухонную дверь. Мать готовила на плите соус из белой муки, повернулась и улыбнулась, глядя на них вдвоем. Потом отец сказал что-то смешное, но она уже не помнит что. Помнит только, что мать рассмеялась.

Как-то днем они лежали на полу в сарае, и она повернулась к нему, заглянула ему в лицо в тусклом солнечном свете.

– Что это у тебя здесь?

– Где?

– Этот изогнутый шрамик.

– На гвоздь наткнулся, – ответил он.

Под глазом у него был белый шрам в форме полумесяца.

– У меня тоже есть шрам, – сказала она.

Распахнула одеяло и отогнула ворот рубашки, чтобы он посмотрел.

Порой он приносил крекеры и сыр из дома дедушки и термос с кофе. Еще он приносил книги, хотя читал больше сам. Не так давно он записался в библиотеку Карнеги, расположенную в здании из известняка на углу Эш-стрит: библиотекарша, худая и несчастная дама, все свободное от работы время посвящала заботе о больной матери, а библиотекой управляла так, словно та была храмом. Он нашел полки с книгами, которые ему понравились, брал их на дом каждые две недели, зимой и летом, а теперь стал приносить их в сарай, чтобы читать, пока лежит на полу рядом с ней.

Она все больше погружалась в фантазии и мечты – особенно теперь, в отсутствие отца, когда новое чувство опустошенности поселилось в их доме, а мать стала печальной и одинокой. В сарае час мог пройти почти без разговоров, а потом, заметив, что он читает, она начинала поддразнивать его, щекотать его щеку обрывком нитки, тихонько дула ему в ухо, пока он не откладывал книгу и не толкал ее, и тогда они начинали пихаться и бороться, и однажды, когда это случилось, она перекатилась поверх него и, пока ее лицо было так близко к его лицу, внезапно наклонилась и поцеловала его в рот, и оба они замерли и уставились друг на друга, и она поцеловала его еще раз. Потом она скатилась с него.

– Ты это зачем?

– Просто захотелось, – сказала она.

А однажды, в конце недели рождественских каникул, ее сестренка открыла дверь сарая и обнаружила, что они читают на полу, укутавшись в одеяла.

– Что вы делаете?

– Закрой дверь, – приказала Дена.

Малышка вошла внутрь, закрыла дверь и встала, таращась на них.

– Что вы тут делаете на полу?

– Ничего.

– Пустите меня к себе.

– Тогда веди себя тихо.

– Почему?

– Потому что я так велю. Потому что мы читаем.

– Ладно. Обещаю. Пустите.

Она забралась к ним под одеяла.

– Нет, ложись здесь, – возразила Дена. – Рядом с ним мое место.

И какое-то время сестры и мальчик лежали на полу под одеялами, читали книжки в тусклом свете свечей, лучи солнца падали на них из переулка, и все трое тихонько переговаривались, пили кофе из термоса, и то, что происходило в их собственных домах, ненадолго отодвинулось от них, стало неважным.