Через неделю после похорон Гарольда Макферона учительница первых классов в начальной школе, расположенной в западной части Холта, как-то утром на первых уроках заметила, что с одним из мальчиков в центре класса что-то не так. Он сидел странно, почти на копчике, держась за край парты, и играл с листочком, который она ему выдала, но не работал. Она понаблюдала за ним какое-то время. Другие дети тихонько работали, склонив головы над страничками со множеством мелких заданий. Потом она встала из-за своего стола и прошлась между рядами, подошла к нему, остановилась над ним. Он выглядел как обычно: слишком маленьким и растрепанным, как какой-то беспризорник, по несчастью забредший в ее класс. Волосы требовали стрижки, из-под них торчал воротник несвежей рубашки.

– Ричи, – сказала она, – сядь ровно. Разве можно так работать? Испортишь позвоночник.

Когда она положила руку ему на плечо, чтобы он наклонился вперед, он дернулся и отстранился.

– Что не так? – спросила она.

Присела рядом с ним. В его глазах стояли слезы, выглядел он крайне напуганным.

– В чем дело? – повторила она. – Выйди-ка в коридор на минутку.

– Не хочу.

Она встала и взяла его за руку.

– Я не хочу.

– Но я прошу тебя.

Она подняла его с места и провела к двери в коридор, но, когда они проходили мимо ее стола, он схватился за край, и одна из книг с громким стуком упала на пол. Другие ученики смотрели во все глаза.

– Класс, – обратилась к ним она. – Продолжайте работать. Все вернитесь к заданиям.

Она ждала, пока их головы вновь не склонились над партами, и тогда взяла малыша под руки и потащила, а он упирался, пинался, хватался за дверь. Она вытащила его в коридор, присела возле него на корточки, все еще держа его.

– Ричи, да что с тобой? – спросила она. – Прекрати сейчас же.

Он покачал головой. Смотрел мимо нее в коридор.

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной.

– Нет.

– Пожалуйста, пойдем.

Она встала, взяла его за руку и двинулась в сторону учительской по пустому кафельному коридору, мимо других классов, двери которых были закрыты, чтобы приглушить звуки и голоса внутри.

– Ты заболел? – спросила она.

– Нет.

– Что-то не так. Я беспокоюсь за тебя.

– Я хочу вернуться в класс, – сказал он. Взглянул на нее. – Я буду работать.

– Меня не это волнует, – ответила она. – Давай сходим к медсестре. Думаю, ей стоит на тебя взглянуть.

Она провела его в маленький кабинет рядом с учительской, где возле одной стенки стояла узкая кушетка, а у стены напротив – железный шкаф, дверцы которого были заперты. Медсестра сидела за столом у дальней стены.

– Я не знаю, что с ним, – призналась учительница. – Он мне не говорит. Я решила, вам стоит его осмотреть.

Медсестра встала, подошла, попросила его сесть на кушетку, но он не послушался. Учительница вышла и вернулась в свой класс. Медсестра склонилась над ним и потрогала его лоб.

– Непохоже, что у тебя жар, – заметила она.

Он взглянул на нее большими влажными глазами.

– Открой, пожалуйста, рот?

Она обняла его за плечи, но он увернулся.

– Что, в чем дело? Ты меня боишься? Я тебя не обижу.

– Не надо, – сказал он.

– Мне нужно тебя осмотреть.

Он отодвинулся, но она притянула его к себе, посмотрела ему в лицо, быстро проверила уши, пощупала шею, а затем задрала ему рубашку, чтобы пощупать живот, и тут обнаружила темные синяки на спине, а затем и под штанами.

Она заглянула ему в лицо.

– Ричи, – сказала она. – Кто это с тобой сделал?

Он выглядел напуганным и не отвечал. Она развернула его, сняла с него штаны и трусы. Худые ягодицы были в перекрестьях красных полос. В некоторых местах виднелись кровоподтеки, запекшаяся кровь.

– О боже, – выдохнула она. – Стой здесь.

Она вышла, зашла в соседнюю дверь и тут же вернулась с директором. Задрала малышу рубашку и показала полосы директору. Они принялись задавать мальчику вопросы, но он теперь плакал, качал головой и не говорил ни слова. Наконец они позвали его сестру из пятого класса, спросили, что стряслось с ее братом. Джой-Рэй сказала:

– Он упал с горки в парке. Неудачно.

– Не могли бы вы выйти? – попросила медсестра директора.

– Ладно, – согласился он. – Но дайте мне знать. Мы должны сообщить об этом. Мы узнаем, что здесь происходит.

Директор вышел, и медсестра сказала:

– Позволишь мне осмотреть тебя, Джой-Рэй?

– Со мной все нормально.

– Тогда дай мне просто взглянуть, можно?

– Не нужно вам на меня смотреть.

– Всего минутку. Прошу.

Тут девочка расплакалась, закрыв лицо руками.

– Не надо, – проговорила она. – Я не хочу. Со мной все хорошо.

– Милая, больно не будет. Обещаю. Мне надо посмотреть, вот и все. Я должна тебя обследовать. Позволь мне, пожалуйста?

Медсестра повернулась к ее братцу.

– Пожалуйста, выйди в коридор на минутку, чтобы мы побыли одни.

Она вывела его из кабинета и попросила ждать за дверью.

Затем вернулась, мягко обняла девочку за плечи.

– Это не займет много времени, милая, обещаю, но мне нужно взглянуть на тебя.

Она медленно развернула ее спиной к себе. Джой-Рэй всхлипывала, закрыв лицо руками, а медсестра расстегнула пуговицы на ее голубом платье, сняла с нее трусики, и то, что она увидела на худой спине девочки и ягодицах, выглядело еще хуже, чем у ее брата.

– О, милая, – проговорила медсестра. – Я бы убила того, кто это сделал с тобой. Ты только глянь.

Через час, когда Роуз Тайлер из департамента социальной службы вошла в кабинет медсестры, двое детей еще были там, ждали ее. Им дали газировку, печенье и пару-тройку книжек. А вскоре после Роуз приехал молодой помощник шерифа из Холтского окружного суда и начал налаживать аудиозапись. Дети наблюдали за ним в ужасе. Он поговорил с ними, но его усилия были тщетны: дети смотрели на него не моргая, а когда он не смотрел на них, переводили взгляд на его кожаный ремень, револьвер и дубинку. Роуз Тайлер добилась большего: дети знали ее, она общалась с ними тихо и мягко. Объяснила, что они ничего плохого не сделали, просто она, полицейский, медсестра и учителя волнуются за их безопасность. Понимают ли они, что им просто нужно разобраться кое в чем? Затем она попросила помощника шерифа выйти из кабинета, сфотографировала их рубцы и синяки, а после, когда помощник шерифа вернулся, они начали записывать разговор, и вопросы по большей части задавала Роуз. Вопросы нельзя было формулировать как наводящие, следовало избегать подсказок и позволить детям рассказать историю своими словами, но все это было неважно, потому что дети не хотели говорить вовсе. Они переминались, стоя рядышком у края кушетки, смотрели в пол, теребили пальцы, и в основном Джой-Рэй говорила за обоих, хотя и она поначалу отвечала лишь на немногие вопросы. Вместо этого она горько, дерзко молчала. Постепенно, однако, немного разговорилась. А потом все выяснилось.

– Но за что? – удивилась Роуз. – За что он сделал это с вами?

Девочка пожала плечами.

– Мы не убирались в доме.

– То есть он ожидал, что вы будете делать уборку в доме?

– Да.

– Сами? Вы двое?

– Да.

– А вы? Прибирались во всем передвижном доме?

– Мы пытались.

– И это все, милая? Он из-за этого так разозлился?

Девочка посмотрела на Роуз, затем снова опустила взгляд.

– Он сказал, что я огрызалась.

– Так он сказал?

– Да.

– А как по-твоему, ты огрызалась?

– Это неважно. Он считает, что да.

Роуз записала что-то в своем блокноте, затем закончила, взглянула на детей, посмотрела на помощника шерифа и внезапно почувствовала, что сейчас расплачется и не сможет остановиться. Она видела столько бед в округе Холт, их становилось все больше, и все они хранились в ее душе. Но сегодня ей стало совсем тяжко. Она так и не смогла привыкнуть к такому. Хотела, но не преуспела. Она посмотрела на детей Уоллесов, разглядывала их какое-то время, потом снова начала расспрашивать девочку.

– Милая, – сказала она, – где были твои мама с папой в то время, пока это происходило?

– Там же, – ответила девочка.

– Вместе с вами?

– Нет. Мы были в ванной.

– Они были в комнате, когда он заговорил с вами?

– Да.

– Но их не было в ванной, когда он порол вас?

– Нет.

– Где же они были тогда?

– В гостиной.

– Что они делали?

– Не знаю. Мама плакала. Она хотела, чтобы он прекратил.

– Но он не прекращал? Он ее не слушал?

– Нет.

– Где был ваш отец? Он пытался что-то сделать?

– Он орал.

– Орал?

– Да. В другой комнате.

– Ясно. А вы с братом были с ним в ванной одновременно?

– Нет.

– Он брал вас туда по одному?

Джой-Рэй посмотрела на братца.

– Его он взял первым, – сказала она. – Потом меня.

Роуз уставилась на девочку с братишкой, покачала головой и отвернулась в сторону коридора, представляя, каково это, когда тебя тащат вглубь дома и ты слышишь, как твой братишка кричит за закрытой дверью ванной, а ты боишься того, что будет дальше, и лицо этого мужчины вспыхивает и краснеет все сильней. Она снова записала что-то в блокнот. Затем взглянула на них.

– Вы хотите еще что-то нам рассказать?

– Нет.

– Совсем ничего?

– Нет.

– Хорошо. Спасибо, что поделилась этим, милая. Ты храбрая девочка.

Роуз закрыла блокнот и встала.

– Но вы ведь ему не скажете? – спросила Джой-Рэй.

– Ты о мамином дяде?

– Да.

– Шериф точно захочет с ним поговорить. У него серьезные неприятности. Это я вам гарантирую.

– Но вы не скажете, что мы проговорились?

– Не волнуйтесь. Вы теперь в безопасности. С этого момента вы под защитой.

Роуз Тайлер и молодой помощник шерифа поехали в разных машинах в восточную часть Холта к передвижному дому Уоллесов на Детройт-стрит. Сорняки, росшие возле дома, теперь высохли, пожухли и запылились перед зимой, и все вокруг выглядело грязным и потрепанным. И все же солнце светило ярко. Они подошли к двери вместе, постучали, подождали. Вскоре Лютер распахнул дверь, встал в проходе, прикрыв рукой глаза. Он был в трениках и майке, но босиком.

– Можно войти? – спросила Роуз.

Лютер взглянул на нее.

– Нужно поговорить наедине.

– Ну да. Заходите, – ответил он. – У нас тут жуткий беспорядок. Милая, – позвал он жену, которая, видимо, была где-то в глубине дома. – К нам пришли.

Роуз и помощник шерифа прошли за ним внутрь. Там стоял сладковато-металлический запах пота и сигаретного дыма, каких-то гниющих продуктов.

Бетти лежала на диване, провалившись в подушки и завернувшись в старое зеленое одеяло.

– Я плохо себя чувствую, – пожаловалась она.

– Все еще живот болит? – спросила Роуз.

– Постоянно болит. Продыху мне не дает.

– Нужно назначить тебе новую консультацию врача. Но мне хотелось бы знать, твой дядя здесь?

– Нет. Сейчас его тут нет.

– Он ушел в таверну, – сказал Лютер. – Почти каждый день туда ходит. Верно, милая?

– Каждый день.

– Нам нужно поговорить с ним, – сообщила Роуз. – Когда он вернется, как думаете?

– Неизвестно. Порой до ночи засиживается.

– Пожалуй, поеду его искать, – объявил помощник шерифа. – Поговорим позже, – обратился он к Роуз, и его проводили до двери.

После того как он ушел, Роуз села на диван возле Бетти, похлопала ее по руке и достала блокнот. Лютер сходил на кухню за стаканом воды, вернулся, уселся в мягкое кресло.

– Вы знаете, почему мы с полицейским пришли к вам сегодня? – спросила Роуз. – Знаете, почему нам нужно поговорить?

– Из-за детей, – проговорила Бетти. – Верно?

– Верно. Вы ведь знаете, что случилось?

– Знаю, – сказала Бетти.

Ее лицо осунулось, она выглядела очень печальной.

– Но мы не хотели, чтобы он это делал, Роуз. Мы не хотели этого.

– Он нас даже не слушал, – поддержал ее Лютер.

– Но вы не должны позволять ему обижать ваших детей, – заметила Роуз. – Вы ведь видели, что он сделал с ними? Все очень плохо. Вы разве не видели?

– Я видела после. Пыталась смазать раны кремом для рук. Думала, это поможет.

– Вы ведь знаете, что он не может жить здесь, если творит такое? Разве вы не понимаете? Вы должны его прогнать.

– Роуз, он ведь мой дядя. Он мамин младший братик.

– Я понимаю. Но ему все равно нельзя здесь оставаться. Неважно, кто он. Вы хозяева.

– Я пытался его остановить, – сказал Лютер. – Но он грозился сломать мне спину. Он собирался схватить кухонный стол и бросить им в меня, как только я отвернусь.

– О, вряд ли бы он это сделал. Он бы не смог!

– Так он сказал. И знаешь, че я ответил?

– Что?

– Сказал, что тоже могу найти нож.

– Тебе лучше поосторожнее с этим. От этого всем будет только хуже.

– Че еще мне оставалось делать?

– Не это. Позволь нам позаботиться об этом.

– Но, Роуз, – вмешалась Бетти, – я люблю своих детей.

– Я это знаю, – ответила Роуз.

Она повернулась к Бетти, взяла ее за руку.

– Я верю тебе, – сказала Роуз. – Но вам нужно прикладывать больше усилий. Иначе их придется забрать.

– О нет! – воскликнула Бетти. – О боже! О боже!

Одеяло упало с ее плеч, она отдернула руку и принялась рвать на себе волосы.

– У меня уже забрали Донну! – закричала она, а затем принялась выть: – Нельзя забирать и их!

– Бетти, – проговорила Роуз. Схватила ее за руки. – Бетти, прекрати и послушай меня. Успокойся. Мы не заберем у тебя детей. До этого дойти не должно. Я просто пытаюсь тебе объяснить, насколько все серьезно. Вы должны вести себя иначе. Вы должны изменить свое поведение.

Бетти вытерла лицо. Ее глаза были влажными и несчастными.

– Как скажешь, Роуз, все сделаю. Только не забирай у меня детей. Прошу, не надо.

– А что насчет тебя, Лютер? Ты готов измениться?

– О да, мэм, – ответил тот. – Готов меняться хоть щас.

– Да. Что ж, посмотрим. В любом случае вы можете записаться в вечернюю школу для родителей в социальной службе. Я это устрою. И я буду навещать вас минимум раз в месяц, проверять, как вы. Я не буду предупреждать вас о визите, просто буду приходить. Это в дополнение к вашим визитам ко мне, когда я выдаю вам талоны на питание. Но в первую очередь, и это главное, вы должны обещать, что не позволите ему здесь больше жить. Вы ведь меня поняли?

– Да, мэм.

– Обещаете?

– Да, – сказала Бетти. – Обещаю.

– Надеюсь, он не сломает мне хребет, – сказал Лютер. – Как только услышит, о чем мы тут говорили.

Когда помощник шерифа вошел в длинный, темный и затхлый зал таверны «Холт» на углу Мэйн-стрит и Третьей улицы, в дальнем конце помещения Хойт Рэйнс играл в пул на четвертаки с каким-то стариком и уже пил. Бокал разливного пива стоял на столике возле игрового стола, пустая стопка – рядом с бокалом, дымящаяся сигарета лежала в жестяной пепельнице. Когда помощник вошел, Хойт как раз согнулся над столом.

– Рэйнс?

– Да.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Так говори. Я ж не могу тебя остановить.

– Давай выйдем.

– А зачем? В чем дело?

– Выйди со мной, – потребовал помощник шерифа. – Расскажу в участке.

Хойт взглянул на него. Согнулся над кием, прицелился, забил «семерку» и проговорил, не обращаясь ни к кому:

– Ух ты! Ловкий удар.

Выпрямился, обошел стол, хлебнул пива и затянулся сигаретой.

– Идем, Рэйнс, – повторил помощник шерифа.

– Ты еще не сказал, че я сделал.

– Я сказал, что объясню, когда приедем.

– Объясни сейчас.

– Тебе не захочется, чтобы другие люди знали то, что я тебе сообщу.

– Это еще че значит?

– Узнаешь, когда приедем. Идем.

Старик стоял, опершись о стену, переводил взгляд с помощника шерифа на Хойта, бармен тоже наблюдал из-за стойки.

– Что ж, если это не чертов розыгрыш, – сказал Хойт. – Я тут в пул вообще-то играю.

Он отпил из бокала. Взглянул на старика:

– Ты мне должен за этот раунд и за предыдущий.

– Мы еще не закончили, – возразил старик.

– Закончили. Уже почти.

– Я собирался отыграться.

– Ты собирался, не смеши меня!

– И этот раунд сравнял бы счет.

– Послушай, сукин ты сын. Ты бы ни за что не выиграл эту партию, и ты все еще должен мне за предыдущую.

– Идем, – поторопил помощник шерифа. – Ну же.

– Я иду. Но он мне еще должен. Вы все это видели. Он мне должен. Увидимся вечером, парни.

Он допил свое пиво, поставил бокал на столик, затянулся сигаретой еще раз, затушил ее. Затем вышел из таверны вперед помощника. На тротуаре он спросил:

– У тя есть машина?

– Ждет тебя за углом.

Они свернули на Третью улицу, сели в машину, помощник шерифа проехал два квартала на закрытую парковку с восточной стороны окружного суда. Он провел Хойта по бетонным ступеням в офис шерифа в подвале. Рэйнса приняли в регистратуре, предъявили обвинение в уголовном преступлении средней тяжести, связанном с насилием над детьми, зачитали права. Затем его зарегистрировали, сняли отпечатки пальцев, а после провели по узкому коридору в комнатенку без окон. Усадили за стол, и помощник шерифа, который забрал его из таверны, включил аудиозапись, пока другой помощник стоял, подпирая собой дверь, и наблюдал.

Хойт утверждал, что воспитывал их. Он не пытался ничего отрицать. Он был слишком высокого мнения о себе. Он сообщил им, что поступал правильно. Сказал, что внес порядок в их жизнь.

– Ну и когда вы меня отпустите? – уточнил он.

– В течение семидесяти двух часов будет назначено слушание об освобождении под залог, – сообщил помощник шерифа. – Чем ты их порол?

– Что?

– Ты порол их чем-то. Что это было?

– Позвольте-ка узнать. Вы когда-нибудь видели этих детей? Как они бродят по городу? По-вашему, их не нужно воспитывать? И думаете, их родители собираются это делать? Я так не думаю. Они этого не умеют. Даже не знают, с чего начать. Так что я оказал им услугу. Всем. Они еще поблагодарят меня за это однажды. Всем нам нужны воспитание и порядок, разве нет?

– Так ты считаешь? Ты веришь в это?

– Черт возьми, да.

– И ты думаешь, что одиннадцатилетнюю девочку и шестилетнего мальчика нужно наказывать физически, чтобы обучить порядку?

– Им это никак не повредило. Переживут.

– Им сейчас очень плохо. Выглядят ужасно. У нас есть фотографии в качестве доказательства. Как давно ты этим занимаешься?

– О чем вы? Только раз. Однажды. Я же не получал от этого удовольствия! Так вы обо мне думаете?

– Ты в этом уверен?

– Да. Уверен. А они что про меня говорят?

– Кто?

– Эти дети. Вы же с ними общались?

– Чем ты их бил?

– Опять вы об этом!

– Именно. Мы снова об этом. Скажи, что ты использовал.

– А какая разница?

– Мы все равно узнаем.

– Ладно. Своим ремнем.

– Ремнем?

– Верно.

– Тем, что сейчас на тебе?

– Я не бил их пряжкой. Никто не сможет доказать, что я бил их пряжкой. Так они говорят?

– Никто ничего не говорит. Мы спрашиваем тебя. Мы сейчас не говорим с кем-то еще. Мы говорим с тобой. Ты ведь что-то еще использовал, верно?

– Может, пару раз руками.

– Ты бил их руками.

– Возможно.

– Кулаками, ты имеешь в виду. Ты ведь об этом?

Хойт взглянул на него, затем на другого помощника шерифа.

– Можно я закурю? – спросил он.

– Хочешь курить?

– Да.

– Давай. Кури.

– У меня нет сигарет. Они остались в регистратуре. Угостите меня.

– Не собираюсь.

– Тогда продайте мне одну.

– У тебя есть деньги?

– При мне? Какого черта вы несете? Вы вытряхнули мои карманы, прежде чем привести сюда. Сами знаете.

– Тогда, похоже, ты не можешь купить сигарет, верно?

Хойт покачал головой:

– Боже правый. Вот урод.

– Что-что? – переспросил помощник шерифа, подходя к столу. – Ты что-то сказал?

Хойт отвернулся:

– Я с собой говорил.

– Плохая это привычка. Можешь попасть из-за нее в беду.

Закончив его допрашивать в Холтской окружной тюрьме, помощники шерифа снова провели его по узкому коридору к камерам в два ряда. Там их было шесть, по три с каждой стороны, и в них воняло мочой и рвотой. Хойт шагнул в камеру, которую ему указали, сел на койку, а после лег и заснул.

На другой день наверху в зале суда судья установил за него залог в пятьсот долларов. У самого Хойта было при себе меньше пяти долларов и ничего за душой. Его вернули в камеру в подвале, выдали оранжевую робу, на которой черными буквами по трафарету было выведено: «Тюрьма округа Холт».

Оказалось, что до следующего заседания суда в этом отдаленном округе целый месяц, поскольку предыдущее проходило всего три дня назад, так что Хойту пришлось ждать в тюрьме даты рассмотрения его дела. Услышав об этом, он обругал всех и потребовал встречу с судьей.

Один из помощников шерифа, оказавшийся поблизости, сказал:

– Рэйнс, лучше заткни свой гребаный рот. Или кто-то войдет туда и заткнет его сам.

– Пусть только попробует, – отозвался Хойт. – Посмотрим, как у него это получится.

– Продолжай в том же духе, умник, – ответил помощник шерифа. – И тогда кто-то не просто попробует.