Они припозднились с этим. Стояла уже середина осени. Они задержались, помогая Виктории Рубидо устроиться в Форт-Коллинзе, а после с ее отсутствием на них напала столь непривычная апатия, а потом они занимались продажей годовалых волов на аукционе. Так что был уже разгар осени, октябрь, когда они решили перегнать быков с пастбища, где паслись коровы.

Видимо, из-за этого все и случилось. Только вот после, лежа в белоснежной постели в Холтской окружной мемориальной больнице, пялясь в окно на голые деревья, Рэймонд не мог сказать наверняка, в этом ли было дело, – несмотря на то что они с братом занимались скотом всю жизнь.

Их было шесть в загоне – черных быков ангусской породы. Теперь люди предпочитали черный скот. Сорок лет назад у них были только беломордые герефорды. Теперь скот был черный, потому что он выше ценился на скотобойнях. Условности и мода – вот и все причины.

Бодряще холодным утром они перегнали быков в дощатый загон рядом с сараем. Небо в вышине было затянуто тучами, не теми, из которых потом пойдет дождь или снег, просто оно было холодным и пасмурным.

Братья проверяли каждого быка, решали, хотят ли они избавиться от кого-то из них, и один бык вел себя нервно, фыркал, будто собирался подраться. Прежде с ним не было проблем, разве что слегка неспокойный, как все быки черной ангусской породы, ничего необычного. Ему было уже пять лет, они купили его три года назад на аукционе, заплатили двести пятьдесят долларов. Перед этим проверили его родословную: кто был его отец, сколько молока давала его мать, каков был его вес при рождении, отлучении от матери и в годовалом возрасте, что показал анализ на фертильность. Они внимательно осмотрели его в пронумерованном загоне еще до начала аукциона, и обоим понравилось его телосложение. Он был уже тучным и грузным для двухлетки, с развитой мускулатурой и мощной шеей, с большой широкой тупой мордой, без рогов, с ясными черными глазами, которыми он смотрел на них из-под черных ресниц – почти девичьих, но что-то еще было в этих глазах, будто он прекрасно понимал, на что способен. Он был правильно сложен, с длинным туловищем, хорошей прямой спиной, ноги расположены строго под телом. Препуций тоже был нормальный – расположен достаточно высоко, не будет раниться, задевая полынь или мыльнянку, а значит, не будет формироваться рубцовая ткань, которая помешает покрывать коров, для чего быка и покупают.

Так что они торговались за него, когда он вышел на площадку, а после Рэймонд выписал чек женщине на кассе, и они повезли его домой в полуприцепе для скота. И в срок от него появились телята – хорошие, все здоровые и крепкие, они быстро набирали вес, как и он сам. И все же с самого начала он был слегка норовист.

Теперь он был последним из шестерых быков, которых они осматривали этим холодным и пасмурным октябрьским утром. Остальных уже перегнали в соседний загон. Братья Макфероны находились с ним в одном загоне, разглядывали его, ходили вокруг, и земля под их ногами была мягкой и рыхлой, пылила остатками сухого навоза. Они были одеты по погоде, похожи на близнецов в холщовых рабочих куртках, джинсах и ботинках, в кожаных перчатках, в старых грязно-белых шляпах, плотно сидевших на круглых головах и надвинутых на глаза. Их лица были обветрены докрасна, глаза помутнели от пыли, а из носов от холода немного текло.

– Что ж, – сказал Рэймонд, – выглядит нормально.

– Продержится еще год, – согласился Гарольд. – Зад слегка отощал. Но в целом ничего.

Пока они обсуждали его, бык пристально следил за ними. Поворачивал к ним голову, когда они ходили вокруг него.

– Непохоже, что он хочет на покой.

– Не сегодня, – отозвался Рэймонд. – Выглядит так, будто готов работать еще лет пять. Может, нас обоих переживет.

– Тогда ладно, – согласился Гарольд.

Он прошел мимо быка к тяжелым стальным литым воротам, чтобы открыть их и впустить быка к остальным. Взвинченный оттого, что его оставили одного, бык повернулся, фыркая и роя землю копытом, чтобы пройти, но ворота открылись еще не до конца, и, когда он рванул в узкий проход, нажал на дверцы всем своим весом, ударился о столб плечом, его отбросило назад, копыта заскользили по земле, и он упал, а ворота с лязгом захлопнулись. Он резко встал и рванул вперед с фырканьем и ревом, мотая туда-сюда головой, глядя только на Гарольда. Бык опустил голову и ударил Гарольда в грудь, сбив его с ног у закрытых ворот.

– Ах ты сукин сын! – завопил Гарольд.

Он ударил быка, пытался отбрыкаться. Но тот снова налетел на него, поднял, подсунув голову под грудь и живот Гарольда, и снова распластал о железные ворота. Гарольд пытался кричать, но не смог издать ни звука. Бык отступил, и Гарольд соскользнул на землю, но тут бык принялся бодать его головой.

Рэймонд увидел это и подбежал сзади, ударил быка кулаком в перчатке по заду, схватил за хвост, чтобы отвлечь, чтобы зверь отвернулся.

– Черт бы тебя побрал! – вопил он. – Эй! Эй!

Бык развернулся, тяжело раскачиваясь, и со всей силы, вложив весь свой вес, швырнул Рэймонда через загон и, когда старик упал, двинулся к нему, опустив морду, раскачиваясь, и ударил его головой в спину. Рэймонд перекатился лицом в грязь, ему удалось подняться.

– Эй! – заорал он. – Эй!

Бык снова сбил его с ног, ударил по ноге, пока Рэймонд пытался пинаться, а затем старик снова поднялся и поковылял прочь от быка. Тот стоял и смотрел на него.

Потом бык вновь развернулся к Гарольду, который лежал в загоне лицом вниз. Бык подошел и снова принялся бодать его своей большой головой. Кувыркаясь в грязи, пинаясь и извиваясь, Гарольд наконец смог перекатиться под низкой планкой загона, которую они прибили, чтобы скот не забирался в поилку. В этом закутке быку было его не достать. Лицо Гарольда было перепачкано грязью и кровью, которая шла из носа. Он повернул голову, и его вырвало на землю; он пытался продышаться. Бык нюхал его через забор.

Видя, что брат пока в безопасности, Рэймонд заспешил, прихрамывая, в сарай, схватил вилы, стоявшие у стены, и поковылял обратно, подпрыгивая, обошел загон и вошел в него с дальней стороны, чтобы снова открыть ворота. Бык вышел, обнюхивая ворота, пробежал через них и, завидев Рэймонда с другой стороны дощатого забора, зафыркал и закружился, забрасывая землю себе за спину.

– Ах ты сукин сын, – проговорил Рэймонд. – Только попробуй еще что-то учинить!

Он завопил и замахал руками и, когда бык отвернулся, ткнул его в бедро вилами. Брызнула алая кровь, бык взревел и снова развернулся к Рэймонду, опустив морду, раскачиваясь вперед-назад, но старик не подпустил его к себе, держа вилы на длинной рукояти так, как если бы они с быком стояли на древней арене, и все это время Рэймонд разговаривал с быком тихим, но твердым и злым голосом.

– Ну подойди, чертяка. Подойди.

Бык фыркнул еще раз и наконец отошел.

Рэймонд закрыл ворота и поковылял через загон в угол, где лежал его брат. Гарольд снял перчатки и осторожно ощупывал свою грудь.

– Насколько все плохо? – спросил Рэймонд, сев рядом с ним на колени.

– Плохо, – ответил Гарольд.

Он шептал хрипло и сдавленно.

– Не могу дышать. Я весь перебит внутри.

– Я сбегаю в дом и вызову кого-нибудь.

– Никуда я не поеду.

– Я только схожу позвонить.

– Нет. Останься, – попросил Гарольд. – Я уже никуда не доеду.

– Нужно вызвать скорую.

– Я тебя не дождусь. Она ничем не поможет.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, – прошептал Гарольд.

Он взглянул на брата, сидевшего перед ним на коленях у забора. Рэймонд был весь перепачкан и выглядел испуганным. У Гарольда же лицо было белым как мел, тоже перепачкано грязью и кровью.

– Вытащи меня из-под забора. Не хочу умирать в этом закутке.

– Я боюсь тебя двигать, – ответил Рэймонд. – Нужно кого-то позвать.

– Нет. Тяни же. Я не дождусь, пока ты кого-то приведешь.

– Тогда погоди. Черт бы все это побрал.

Он взялся за плечо холщовой куртки Гарольда, схватил его за пояс и принялся медленно тащить по мягкой земле. Брат застонал и стиснул зубы, слезы застыли у него в глазах, кровь капала из уголка сжатого рта. Рэймонд протащил его под забором, и Гарольд растянулся на спине на краю загона, дыша поверхностно, держа руки на груди, сдавливая и разжимая ребра, будто это помогало ему дышать. Он открыл глаза, поднял руку и вытер рот.

– Я шляпу потерял, – сказал он.

– Я принесу.

Рэймонд встал, проковылял по загону, поднял шляпу, отряхнул ее об ногу и похромал назад, снова сел на колени. Гарольд поднял голову, чтобы надеть шляпу, прикрыть короткие седые волосы. Голова тоже была грязной. Сзади шляпа была примята, Рэймонд ее разгладил.

– Хорошо, – сказал Гарольд. – Спасибо.

Он закрыл глаза и попытался дышать.

– Что-то холодно, – прошептал он.

Рэймонд снял свою холщовую куртку и накрыл его ею.

Потом Гарольд снова открыл глаза. Он задрожал и огляделся.

– Рэймонд?

– Да.

– Ты тут?

– Я здесь, – ответил Рэймонд. – Рядом с тобой.

Гарольд взглянул брату в лицо, и Рэймонд взял его крепкую мозолистую руку.

– Ты теперь заботься о ней сам.

От его голоса остался едва различимый тонкий хрип.

– И о малышке тоже. Меня уже не будет, я не увижу, как они живут. А я так мечтал об этом.

– Ты их увидишь, – ответил Рэймонд. – Ты справишься.

– Нет. Мне конец, – сказал Гарольд. – Я уже почти мертв.

Он закрыл глаза и снова задрожал, дыхание стало замедленным, жестким. Потом он прекратил дышать. А вскоре сделал еще один вдох, длинный и хриплый. Затем он, казалось, устроился на земле поудобнее. Но больше уже не дышал. Рэймонд смотрел на него, веки брата задрожали – и все закончилось. И тогда Рэймонд заплакал, слезы лились по его лицу, оставляя грязные дорожки. Он держал брата за руку, смотрел из загона на пастбища и голубые дюны вдалеке. Холмы возвышались далеко на горизонте. Ветер снова задул. Теперь Рэймонд его чувствовал. Он вновь взглянул на брата, накинул свою холщовую куртку на его перепачканное кровью лицо. Долго стоял перед ним на коленях, не двигаясь: старик над стариком-братом, распростертым на рыхлой земле дощатого загона под хмурым октябрьским небом.