«Медведь» Джойнер был тем, кого сегодня можно назвать «человеком, устремленным в будущее». Не успел он обосноваться в Зебулоне, как начал сожалеть о выборе, который привел его туда, сказав:

– Слишком уж все заезжено! Там красиво, но выбраться нельзя!

В этом был дух строителя империи. Он не был, по его собственному выражению, человеком, который «заползает в нору и тянет ее за собой». Если есть «вход», то должен быть и «выход» – и вскоре после прихода в Зебулон он начал его искать.

В течение последующих двадцати лет его жизнь была наполнена исследованиями, которые, несмотря на их сравнительную краткость, были самыми значительными. На протяжении этих двух десятилетий, беспокойный, ищущий, вечно неудовлетворенный, он все еще «искал место». В этот период своей ранней юности он, по-видимому, с недоверием относился к своим соседям в Зебулоне, особенно к более старшему и консервативному элементу. Его хорошие качества – энергия, мастерство, сила и интеллект – признавались и ценились, но существовало сильное подозрение, что по характеру он – катящийся камень, и что его мирская удача никогда не расцветет, потому что он не останется дома достаточно долго, чтобы дать ей укорениться.

Поначалу он вел жизнь дровосека и траппера. Он рыбачил, охотился, имел свой небольшой участок земли, где мог выращивать необходимые продукты. Дичи, в том числе медвежатины и оленины, было в изобилии. Даже после первой женитьбы он продолжал жить именно так, в хижине на южной развилке реки Тое.

Но в те первые годы, как рассказывали потом, он вечно «вставал и уходил». Он уходил на долгую охоту или в таинственные экспедиции по окрестностям. Иногда эти путешествия заводили его в Теннесси, или в Южную Каролину, или на восток через Голубой хребет в Пидмонт, или даже далеко на север в Виргинию. Он уезжал на несколько дней, иногда на несколько недель, «оставляя эту женщину там одну». Были предчувствия и серьезное покачивание головой; но в то время как другие оставались дома, «Медведь» Джойнер видел новые земли.

Люди свободно признавались, что он «знает об этой стране больше, чем любой другой человек, живущий в ней». И его неугомонные изыскания должны были принести неожиданные плоды. Постепенно он приобрел своего рода гигантский мысленный план всего региона на сотни миль вокруг, и теперь в этой огромной пустыне не было ни одного ручья, ни одной долины, ни одной ложбины, которых бы он не знал. Постепенно его знания стали все более четко определяться и определять его действия, пока, наконец, не привели его к Ливийскому холму.

Ливия-Хилл – это своего рода большой лагерь на холмах, палаточный городок Голубого хребта. Он расположен на высоком плато, вплотную прижатом к востоку, а также полукругом к северу и югу границей невысоких холмов, но открывающемся на запад и парящие просторы западных хребтов на расстоянии сорока миль. Великие хребты спускаются к склонам холма Ливии, как львы к водопою; а на запад, север, юг, восток, в дымных просторах, вздымаются великие хребты. Когда «Медведь» Джойнер впервые увидел это место, он сказал, как чуть позже Бригам Янг сказал о другом месте: «Это то самое место».

Это было действительно «то самое место» во всем горном районе запада. Это было естественное слияние холмов, пересечение четырех направлений карты – назначенное, неизбежное место. Река, более широкая, чем любой из малых ручьев Зебулона, текла через проходы в холмах на запад. Вдоль узкой долины другого извилистого ручья была открыта дорога на восток. Здесь было место, где не только выходил мир, но и входил мир.

«Медведь» Джойнер видел это; и вот, наконец, для него наступил конец пути. С этого момента история его жизни – это история его ухода из Зебулона в это избранное место. В конце концов он забрал с собой четырех сыновей от первого брака, а остальных оставил позади. Джойнеры, наконец, пришли в город. С этого момента начинается окончательный раскол клана, а также начало его большой истории.

К 1828 году «Медведь» Джойнер владел сельским магазином в Ливия-Хилл – самым большим во всем районе, и с этого момента его состояние было обеспечено. В последующие годы, до конца своей долгой жизни, он приобрел различные участки земли, которые в конечном итоге были распределены между «четырьмя городскими Джойнерами», ставшими его наследниками.

Действительно, еще шестьдесят лет назад, когда в Ливия-Хилл проживало около двух тысяч человек, наследники Джойнеров все еще владели большими участками земли. И даже в нынешнем веке дети с сожалением вспоминали старших, которые могли вспомнить, как «Руфус Джойнер предложил мне весь этот квартал – от того места, где сейчас стоит Пале-Рояль, вплоть до почтового отделения – за двести долларов! И я был таким дураком, что не согласился! Если бы я взял, я бы сегодня был богатым человеком. Сейчас его и за миллион долларов не купишь! А тогда – да что там, я просто смеялся над ним. Это было просто старое поле с загоном для свиней в ложбине, и свиньи валялись в грязи там, где сейчас Мэйн-стрит. Двести долларов за эту яму? Я подумал, что Руф Джойнер, должно быть, сошел с ума; или же он принял меня за дурака. – Ладно, – сказал он. Подождите и увидите. Ну, я подождал, и дождался!

К началу Гражданской войны Джойнеры были зажиточными людьми. Это была «большая семья» всей общины. Еще задолго до этого их положение было настолько общепризнанным в западных горах, что, когда мальчики начали «заявлять о себе», это не вызвало удивления.

Когда Зак Джойнер был губернатором штата, а затем сенатором США, он любил говорить в политических целях, что «вырос на ястребе и гомине».

– Я знал, что это такое, – говорил он, разогреваясь и переходя на горский идиоматический язык, чтобы доставить удовольствие своим восхищенным последователям, – я знал, что это такое, ребята, ложиться спать на беконе и просыпаться на крупе. Да, и я знаю, что такое ложиться спать и вставать без того или другого. Я много раз жил на дереве хурмы, чтобы уменьшить свое брюхо, чтобы уложиться в паек, так что не говорите мне о тяжелых временах. Сегодня я могу выйти прямо на кукурузное поле или на табачную грядку, поплевать на руки и не отстать от любого человека, который сегодня здесь сидит. Если бы я был на двадцать лет моложе, я бы дал вам всем фору и обогнал бы вас.

Как и многие другие образцы политической автобиографии, эта была далеко не точной. Отнюдь не босой и полуголодный младенец, родившийся в скромной хижине, – образ, который он любил вызывать в памяти, – Зак воспитывался в удивительно комфортных для того времени и места условиях. Еще до того, как он наполовину вырос, его отец уже считался зажиточным и был одним из ведущих жителей города. Публичные высказывания Зака о себе были лишь частью легенды, которую он создал и которая помогла ему самому – легенды о спасителе из глубинки, деревенском Моисее, воспитанном в бедности, лишениях, одиночестве и наставлениях суровой и домашней добродетели, пока, наконец, он не был готов выйти из пустыни и повести свой народ в землю обетованную.

Развивая тему бревенчатой хижины, Зак говорил, что «вся школа, которую я когда-либо получал, не дотягивала до трех месяцев вместе взятых, и даже тогда мне приходилось ходить за шесть миль, чтобы получить то, что я получал». Это тоже было частью мифа, на котором строилась жизнь великого Захарии. В частном порядке он признавался, что до приезда на Ливийский холм умел «читать, писать и шифровать». И есть доказательства того, что он вместе с Теодором и Робертом некоторое время посещал школу в Ливийском холме под руководством педагога, которого Джойнеры впоследствии с большим уважением называли «старый профессор Коулман». Заку удалось выучить, в частности, немного латыни, так как даже в преклонном возрасте он мог цитировать «Галльские войны» Цезаря.

В разговоре с близкими друзьями он признавал что-то от правды и добродушно говорил:

– Ну, это было не очень много, но кое-что было. Боб, Тед и я научились читать, писать и шифровать. И Урия! – так он называл Руфуса, когда старшего брата не было рядом (что свидетельствовало о том, что он тоже знал своего Диккенса) – «Урия, – усмехался Зак, – он никогда не уделял времени чтению и письму, но, ей-богу!» – тут его плечи начинали вздыматься – «Урия всегда умел шифроваться!

Руфус, старший из четверых, по общему согласию и собственному выбору стал кладовщиком толпы. О его карьере здесь нужно изложить лишь голые факты. А голые факты в случае Руфа как нельзя более уместны, ибо это была голая жизнь, жизнь с бороздками, упорная, стабильная, спокойная жизнь, которая от начала до конца, за одним исключением, шла по одной колее. Исключением, конечно же, стала Гражданская война. Когда пришел призыв, он ушел на войну, пережил ее, вернулся с войны, и это был единственный перерыв, который прервал его цель. А его целью был бизнес. Его целью были деньги. Это было все, чем он занимался и о чем думал. Он никогда не женился. Он продолжил дело своего отца, превратил его в действительно великое предприятие и стал богатым человеком. О любом человеке, пожалуй, все, что можно сказать по окончании его жизни, – это «он жил, он страдал и он умер». С такой же лаконичной законченностью впоследствии будет сказано и о Руфусе: «Он сделал деньги и умер».

В это время он жил в старом доме своего отца на Колледж-стрит. В конце концов из Зебулона к нему приехала сестра Хэтти, похотливая, порывистая, старая дева. Но не все остроумие и смак, неуемное настроение и радость жизни, которыми была овеяна энергичная фигура мисс Хэтти Джойнер, смогли отвлечь Руфуса от его мрачной цели. Даже в молодости его скупость была известна, а в старости его брат, Захария, тогда еще бодрый и здоровый, не стеснялся заявлять об этом:

– Он такой злой, – прорычал Зак, – что не перегрыз бы горло проповеднику, если бы у него горели кишки! Если бы ты упал и сломал ногу, он бы не перешел улицу, чтобы помочь тебе, потому что на это уйдет кожа для обуви. Он останавливает часы по ночам, чтобы не изнашивались шестеренки, а когда идет в церковь, то кладет в тарелку для сбора денег двухцентовую марку и забирает обратно сдачу с пенни!

Хэтти, которая по своему грубому юмору была больше всех похожа на Захарию и пережила их всех, радостно гоготала и говорила:

– Подождите, пока этот старый бритоголовый умрет! Я его еще побью – даже если мне придется дожить до ста лет. Когда его не станет, я открою кошелек и выпущу мотыльков на волю! Говорю вам, я только и жду, когда он умрет, чтобы оторваться и устроить ад!

В ходе этой хроники мы уже упоминали о том, что у старого «Медведя» Джойнера было четырнадцать или шестнадцать детей от второй жены, и все они остались в Зебулоне, когда их отец приехал в Ливию-Хилл. Он не совсем оставил их, так как постоянно возвращался, чтобы навестить их, – дело в том, что он не взял их с собой, а у них не хватило духу настоять на своем. Мы еще не имели случая рассказать об этих представителях низшей породы, хотя все они, как и другие люди, носили христианские имена. Из тех, кто пережил суровый период младенчества и детства, среди девочек были Бетси, Алиса, Мелисса и Флорабель, а среди мальчиков – Лафайет, Сэм, Джон, Клавдий, Сид и Рэнс. В той мере, в какой они попадут в нашу историю, каждый из них получит свое в свое время. Пока же им придется позаботиться о себе самим. Мы оставили их в горах округа Зебулон, где они постелили себе постель, и там им придется лежать. Они не захотели идти с нами. У них не хватило сил идти вперед вместе с Джойнерами великой воли, великого духа, великой решимости. Поэтому мы оставим их в почетном, но немом забвении неописанной истории и забудем о них до тех пор, пока поворот событий не заставит нас искать их снова.

Достаточно сказать, что они выросли, женились, у них появились дети и внуки. Они обрабатывали землю, выращивали кукурузу и табак, заготавливали древесину на склонах Зебулона для Смайка, вора-лесоруба, добывали полевой шпат и слюду за жалкую плату Грипа, брата Смайка, пока та самая дикая местность, которая была их единственным наследством, не покрылась шрамами и не стала бесплодной. Они опустошились. Но все же это были очень достойные и честные люди. Среди них было мало конокрадов, и только двое или трое из них были повешены. Но все же надо признать, что это были мелкие люди. Они не присоединялись к Джойнерам более крупной породы. Они не выходили в город – никто из них, кроме Лафайета, да и тот пришел поздно, и причины его прихода были совсем иного порядка, чем те, что двигали его сводными братьями много лет назад. Но об этом позже. Всему свое время, и наша история сейчас посвящена Джойнерам первого пришествия.

Конечно, город, в который приехали первые Джойнеры, был не очень-то похож на город – разве что «дыру в дороге», бревенчатое здание суда из одной комнаты, бревенчатую церковь, магазин, стоянку и ветхую таверну для странствующих водителей можно назвать городом. Но факт остается фактом: это был город – город в основе, в становлении, в процессе становления. В то время Ливия-Хилл был единственным подобием города, которым мог похвастаться весь горный район.

Когда «Медведь» Джойнер стал владельцем магазина и его состояние начало процветать, он дал своим четырем любимым сыновьям образование, к которому каждый из них был приспособлен. Пока Руфус занимался магазином, как человек, который был рожден для этого, Захария, Роберт и Теодор поочередно отправлялись в колледж.

Невозможно сказать, в какой момент становления Захарии впервые пришла в голову мысль о карьере юриста, но она пришла рано, и выбор был неизбежен. Уже в восемнадцать лет, когда он помогал Руфу «обслуживать магазин» их отца, он отличался готовым остроумием, грубоватым юмором и даром речи. Люди приходили в магазин «только для того, чтобы послушать, как Зак Джойнер говорит».

И даже в этом захолустье его с самого начала оценили довольно проницательно. Уже тогда люди подозревали или замечали в его облике нечто большее, чем шарлатанство говорили:

– Он может уговорить или склонить вас к чему угодно.

Среди других тенденций, которые многие заметили в нем, была определенная нерасположенность к упорному труду. Сам «Медведь» Джойнер хорошо знал об этом, потому что говорил:

– Ну, я не знаю, что с ним делать, если только не сделать из него адвоката. Работать он не будет – это точно. – Тут он сделал небольшую паузу; затем усмехнулся и добавил: – Но и голодать Зак не будет.

Возможно, в наблюдении шоумена о том, что «люди любят, когда их дурачат», есть своя мудрость. Во всяком случае, опыт жизни Зака Джойнера, казалось бы, это подтверждает. Ведь в основе его удивительного политического успеха лежало осознание его людьми: не только то, что они так хорошо его знали, но и то, что он был настолько похож на них, как будто они чувствовали его в какой-то особой степени своим. И среди качеств, которые, казалось, больше всего восхищали людей в Заке и которыми они гордились, а не наоборот, был привкус шарлатанства и гладкости. Они любили рассказывать истории, иллюстрирующие сообразительность, проницательность, превосходную ловкость и хитрость Зака, а люди завистливо мотали головами и смеялись, как будто хотели бы сами делать такие вещи, но знали, что, будучи обычными людьми, они не способны на это.

Поэтому Зака отправили на годичное юридическое обучение в колледж Пайн-Рок (в те времена год считался достаточным сроком). Боб последовал за ним и тоже прошел годичный курс обучения. Затем оба парня вернулись домой, были приняты в адвокатуру и открыли фирму «Джойнер и Джойнер». К 1840 году они уже имели процветающую практику. В те времена тот факт, что два мальчика Джойнера стали полноценными юристами – те самые Зак и Боб, которых все в городе знали, любили и наблюдали за их взрослением, – был поводом для удивления и чувства личной гордости.

Юристы, конечно же, – эта артикулированная плеяда, которой предстояло плодиться и размножаться с таким поразительным размахом в течение следующего столетия, – не были абсолютно чужды маленькому городку. С самого начала своего существования Ливия-Хилл был округом, в котором находилось здание суда, окружные судьи и судебные процессы на протяжении тридцати с лишним лет. Но Джойнеры были первыми юристами из местных. Все остальные до этого были приезжими.

Другие адвокаты приезжали на заседания суда из более старых и многолюдных населенных пунктов за Голубым хребтом – из Олд-Стокейда, из Миллертона, из Локуст-Гэпа, а иногда и из еще более крупных городов, расположенных дальше на восток, в Пьемонте. Они приезжали на поезде, в карете, на лошади и в седле. Они приезжали в рясах, распущенных по крупу лошадей, с длинными и тощими ногами, свободно свисающими с блестящих боков. Они приезжали с отвислыми и заученными челюстями, с сомкнутыми тонкими губами, с холодными жвачными и умозрительными глазами, суженными в щели, с седельными сумками, набитыми всеми хитростями их проклятых и непрекращающихся бумаг. Они приехали, разобрались, привязались к столбу перед бревенчатым зданием суда, просунули костлявые руки под кафтаны, занесли седельные сумки и распаковали свои бумаги, а потом заговорили странными словами – странными словами, глубокими и познавательными, которых никто не мог понять. Пока все беспомощные туземцы смотрели и удивленно переглядывались, великие люди прочищали горло, произносили странные и таинственные слова и тасовали в пергаментных пальцах свои проклятые бумаги. И, так говоря и делая, они уходили, оставляя за собой благоговение туземцев и унося с собой их плату.

Теперь все изменилось. Мальчики Джойнеры уехали за Голубой хребет, дальше, чем кто-либо другой, видели чужие народы и чужие города, получили много знаний – глубоких знаний, адвокатских знаний – и теперь могли говорить и писать мистические слова, которые никто другой не мог прочитать, никто, кроме Джойнеров или другого адвоката, не мог даже понять их смысл. Зак и Боб, как все знали, были умны – всегда были умны – и теперь, когда они узнали почти все, что можно было узнать, они вернулись в город и могли потягаться с любым другим юристом – более того, они могли произносить такие же большие, глубокие и темные слова, как любой другой юрист в мире. И люди удивлялись тому, что Джойнеры были их собственными. Они сами породили Джойнеров. Соответственно, они испытывали не только смирение, но и гордость собственника, и экстаз подчинения. Каждому было приятно осознавать, что впредь если его и съест акула, то только та, которая выросла в его родных водах.

Зак и Боб, таким образом, теперь были образованными. Они имели неоценимое преимущество не только в том, что принадлежали к этой компании, но и в том, что были в самом начале. Очень скоро они стали практически монополистами в выбранной ими профессии и выполняли большую часть юридической работы во всем горном регионе.

Парадокс заключается в том, что эти два брата, выросшие из одного и того же семени, получившие совершенно одинаковое воспитание, одинаковое образование в плане формальной подготовки и вставшие на параллельные жизненные рельсы в один и тот же момент, должны были сделать столь разные карьеры. С самого начала природа склоняла их к разным целям.

Как только Роберт заинтересовался правом, он стал глубоко изучать его, проникать за пределы буквы в дух дела и видеть в нем инструмент, способный служить общему благу. Приняв решение стать юристом, он сконцентрировал все свои прекрасные качества характера и интеллекта на одной цели – сделать из себя самого лучшего юриста, каким он только мог быть. С этого момента ему и в голову не приходило желание стать кем-то другим.

Однако Зак никогда всерьез не интересовался юриспруденцией. Конечно, он хотел быть адвокатом, и как судебный адвокат он стал одним из лучших, с манерой вести себя в суде, способной сбить с ног присяжных, даже если весомость доказательств была против него. Да, он хотел быть адвокатом, но не потому, что любил закон, а потому, что любил что-то другое, гораздо большее, и видел в законе самое надежное средство получить это. А больше всего в жизни Зак хотел стать политиком. Это была та роль, для которой он был рожден. Все его таланты подходили для этого, как ни для чего другого. Таким образом, юриспруденция была для Зака лишь ступенькой, и, как оказалось, очень удобной.

По общему мнению, даже в те времена, когда они только начинали работать вместе, Роберт всегда был самым уважаемым, самым надежным; но Захария, вне всяких сомнений, был самым популярным, самым любимым. И уже сейчас ноги Зака прочно стояли на ступеньках политической лестницы. Его шансы на успех ничуть не уменьшались, если люди говорили, как они говорили сейчас: «Тому, кто победит Зака Джойнера, придется рано вставать и поздно ложиться». На протяжении всей своей жизни он был героем толпы.

Роберт, напротив, никогда не играл на публику. Спокойный, прямолинейный, говорящий прямо, когда нужно было говорить, он был прежде всего честным и прямым человеком. Цели его были неизменно едины, и уже те немногие, кто хорошо знал его, предсказывали ему полезную и даже благородную карьеру. Насколько полезной и благородной, не могли предсказать даже они, но звездам было на роду написано, что такой человек, как Роберт, в профессии, которая так часто омрачается подлыми и сомнительными делами, не сможет не отличиться на скамье подсудимых. И со временем, как мы увидим, он так и сделал.

Тем временем оба брата женились, причем выбрали себе достойных спутниц жизни. Роберт женился довольно поздно и имел единственного сына, который унаследовал и характер отца, и тонкую чувствительность матери. Захария, несмотря на сильное пристрастие к красивым женщинам, женился молодым и, к удивлению некоторых, остался верен своей жене до конца ее дней. Он стал преданным отцом трех прекрасных дочерей и сына, которым очень гордился.

С течением времени разница между двумя братьями становилась все более заметной. И, как ни странно, это никогда не приводило их к конфликту. Их таланты дополняли друг друга, и каждый уважал другого за то, что он есть. Ведь Зак, несмотря на нарочитое шарлатанство речи и манер, так нравившееся людям, имел твердый внутренний стержень искренности, который мог уважать даже такой абсолютно честный человек, как Роберт. Таким образом, каждый из них был подготовлен к выполнению своего предназначения, но и в зрелые годы, даже после того как Захария занял высокое положение в государстве, люди все равно говорили:

– Зак Джойнер пообещает вам Луну, и вам повезет, если вы получите зеленый сыр. Боб Джойнер не пообещает даже сыра; но в конце концов вы, скорее всего, что-то получите.

Часто те сообщества, которые наиболее безжалостно нарушают закон, одновременно являются и наиболее благочестивыми в его соблюдении. Ни в одном регионе это не было так верно, как на Юге. Почти с самого начала, как среди богатых, так и среди бедных, профессия юриста почиталась выше всех других. Для людей более состоятельных она представляла собой наиболее приемлемую и почетную альтернативу другой профессии – плантаторскому хозяйству, и, конечно, несравненное преимущество перед самым позорным последним средством – торговлей. Для сыновей более бедных людей, выносливых выходцев из мелких арендаторов и потомков горных белых она представляла собой еще более высокую цель – самую высокую цель, которой они могли достичь. Ведь для таких, как Зак Джойнер, для таких, как более способные, удачливые и умные дети старого Медведя, закон представлял собой почти единственное возможное средство вырваться из среды и из жизни, которая не сулила ничего, кроме узкого мирка замкнутости в глуши и вознаграждения в виде скудной жизни, добытой с трудом.

Таким образом, среди горцев практически бесспорно сложилось мнение, что наиболее одаренные из их сыновей по возможности получат профессию юриста. Юрист был своего рода знахарем для общества. Для своих более грубых, простых и менее талантливых современников он был человеком образованным и аргументированным, человеком разумным и свободно говорящим. Он был человеком, который должен был носить хорошую одежду, иметь белые руки, жить в хорошем доме, пользоваться почестями и наградами высокого авторитета у своих менее удачливых собратьев, поскольку его таланты и достижения давали ему на это право.

Зло этой системы – зло, ставшее повсеместным, укоренившееся в самом устройстве жизни страны, – сразу же бросается в глаза. Она предоставляла многим недобросовестным людям возможность под защитой высокого авторитета наживаться на своих ближних – ближних, не наделенных собственной проницательностью, гладкостью, даром речи и формальной подготовкой, которые в силу условий системы были вынуждены искать спасения от своих бед у тех самых людей, которые на них наживались. Не то чтобы сами адвокаты были неизбежно и неизменно нечестными людьми. Но система высоко ценила нечестность, и те юристы, которые обладали достаточной честностью, чтобы противостоять постоянному соблазну нажиться на ближнем, в лучшем случае оставались в несчастном положении, будучи сами частью одной из основных функций общества, которая была испорчена в самом ее истоке.

Очень прискорбно, что с самого начала американской жизни профессия юриста рассматривалась не столько как самоцель, сколько как средство достижения цели. А цель, для достижения которой закон служил средством, в конечном счете была практически идентична цели бизнеса – личной выгоде и частной прибыли. Для бизнеса это не имело особого значения, поскольку до недавнего времени никто и не предполагал, что бизнес имеет не только частную, но и общественную цель; именно поэтому на протяжении всей истории человечества к бизнесу и торговле относились свысока, а деловой человек осуждался возвышенными умами как вонючий, подлый тип, каковым он обычно и является. Но закон, по крайней мере, в теории, должен был быть иным. Он представляет собой одну из самых элементарных социальных функций, и если частная выгода и участвует в его деятельности, то лишь случайно, чтобы юристы могли поесть. На практике же дело обстояло совсем иначе. Слишком часто целью, для достижения которой закон служил средством, была частная выгода, а средством достижения этой цели – политика, партийные конфликты, выдвижение и избрание на государственные должности.

Во времена Захарии Джойнера и в его собственном окружении этот процесс считался настолько правильным и неизбежным, что любое отклонение от него казалось чем-то экстраординарным. Адвокат, который не «лезет в политику» или, по крайней мере, не проявляет к ней пристрастного и активного интереса, был «рыбой с приветом». Поэтому, когда Роберт Джойнер решил придерживаться закона и отказался иметь какое-либо дело с политиками, люди стали недоумевать; а когда они не смогли найти удовлетворительного объяснения его необычному поведению, они покачали головой и сказали, что он, конечно, хороший человек, но немного странный. Ничего странного в Заке не было. Когда он начал заниматься политикой, он делал именно то, чего все, естественно, ожидали от него. Люди не только понимали, но и с энтузиазмом одобряли его и при первой же возможности голосовали за него.

Курс, которого придерживался Зак, был принят во всей стране. Она и сейчас остается стандартной. И социальные последствия этого факта огромны. Ведь с самого начала американской жизни среди большинства населения, по-видимому, существовало общее представление о том, что функции закона и правосудия расходятся, а возможно, и вовсе несовместимы и враждебны друг другу. Это объясняет тот гротескный парадокс, что в таких сообществах, как то, из которого происходил Захария Джойнер, где беззаконие, личное насилие и лишение жизни процветали в самых крайних и диких формах, уважение к «закону» было удивительно глубоким и глубочайшим. Люди в таких сообществах инстинктивно чувствовали, что правосудие – дело личное, и что цели правосудия могут быть достигнуты только индивидуально; но что закон – дело политическое и общественное, и что его цели и проблемы лучше по возможности оставить на усмотрение непредсказуемой работы его таинственного механизма.

Таким образом, человек убивает другого человека, чтобы добиться справедливости для себя; но он обращается в суд, чтобы не быть повешенным за это. Каждый, кто хоть раз присутствовал на судебном процессе по делу об убийстве в горной местности – таком, на котором сотни раз присутствовал Зак Джойнер, принимавший участие в качестве адвоката обвинения или защиты; таком, который и сегодня проходит в Зебулоне, – должен был наблюдать удивительную иллюстрацию этого парадокса.

Человек убил другого человека, с которым у него много лет была «дурная кровь», и теперь его судят за его жизнь, и вся община пришла посмотреть и поучаствовать. С одной стороны, за грубым столом, сидят адвокаты штата и частный адвокат, которого семья убитого наняла для помощи штату в ведении дела. С другой стороны, за другим таким же столом, собралась целая батарея адвокатов, которых семья обвиняемого наняла для его защиты и, по возможности, для вынесения оправдательного приговора.

За этими двумя батареями сражающихся юридических талантов, отделенных от них лишь низким деревянным барьером, на первых рядах потрепанных кресел сгрудились многочисленные свидетели, вызванные как обвинением, так и защитой в поддержку своих аргументов, – жены, друзья, братья, дети, родственники, соседи, у которых есть какие-либо доказательства. А за ними, в рядах потрепанных кресел, в пыльных проходах, в задних рядах, втиснутые по четыре человека в глубину, настолько плотно, что они не могут двигаться в удушливой атмосфере середины июля, собралось столько представителей общества в синих рубашках, выцветших накладках и капотах из гингемы, сколько может вместить этот мрачный беленый зал.

В центре, на небольшой приподнятой платформе, за своим столом – сидит председательствующий судья. Слева от него – свидетельская ложа и секретарь суда. Справа от него – судебный стенографист. За его спиной на побеленной стене висят звезды и полосы. А слева от него, на двух рядах стульев, – двенадцать человек, отобранных в состав присяжных после трехдневной инквизиции противоборствующими силами адвокатов: отобранных из целой армии присяжных, всего сто человек, таких, как эти в Зебулоне – в усах, с забралом, в синих рубашках, – вызванных и привезенных из другого округа, потому что все в Зебулоне, так или иначе, родственники. В какой-то мере даже убитый – двоюродный брат того, кто сидит здесь сейчас и обвиняется в его убийстве. И чувства слишком высоки, страсти слишком яростны – клубок предрассудков, семейной преданности и клановости; густая паутина более чем столетнего межродового общения, конфликтов, ушедших, но не забытых, вражды, давно минувшей, но никогда не угасшей – все это слишком сложно и опасно, чтобы найти здесь присяжных, которые могли бы вынести беспристрастный приговор.

Все это настолько смертельно опасно и захватывающе в обнаженном воздействии социальных сил, насколько это вообще возможно на земле. Воздух в зале электризуется от напряжения; кажется, что, если чиркнуть спичкой, все вокруг может взорваться. Ибо здесь все – не только вся нынешняя жизнь общества, собранная, напряженная, переполненная, сведенная до голого испытания этого часа, – здесь вся история человека: его собственная жизнь, жизнь всех его соседей, жизнь его отцов, его родственников и всех, кто был до него.

И при всем этом, на самом пике и гребне этого отчаянного и последнего часа, со всех сторон, со стороны обеих групп, среди всех партий и партизан ощущается любопытная бесстрастность. Страсть на поводке, неумолимая воля убивать, убивать и еще раз убивать, получить полную меру возмездия – око за око, зуб за зуб, брат за брата, друг за друга – и вместе с тем любопытная, роковая, смертельная бесстрастность суждений. Ибо страсть принадлежит правосудию, страсть придет позже – и снова наступит время правосудия и мести, и крови убитых.

Но теперь это вопрос «закона». Закон сказал свое слово, закон должен теперь получить свой полный день в суде, согласно всем механизмам его работы и согласно расписанию его собственного конкретного механизма. И эти люди, каждая женщина, каждый мужчина и каждый ребенок, таким вот удивительным образом понимают, уважают и отводят отдельное место в своем суждении для закона и его решений. И ни один другой народ на земле не понимает закон так глубоко, как эти люди, ибо он укоренился в их жизни, стал такой же частью их самих, как воздух, которым они дышат, как речь, которую они произносят, – да! как правосудие, которое они берут на себя и исполняют, как месть, которую они так обеспечивают.

Суд начинается на такой сцене, как эта, – сцене, которая ни на йоту не изменилась с тех времен, когда Захария Джойнер знал ее и принимал в ней участие, – сцене, которая при всех своих странных и страшных противоречиях запоминается и волнует не меньше, чем захватывает, ибо в ней, так или иначе, заключена вся загадка нашей жестокой и мучительной жизни – огромный комплекс Америки, со всей ее невинностью и виной, ее справедливостью и жестокостью, ее беззаконием и законом.

За столом сидит судья, беловолосый, в галстуке-шнурке, в вареной рубашке, в темных одеждах – спокойное облачение его высокого авторитета. Кровь их крови, кость их кости, родня их родни – вся история их тысячной вражды, знание всех их страстей и проступков, а также имена каждого из них знакомы ему так же хорошо, как имена его собственных сыновей. И он вершит суд над пылающим горнилом этого наполненного и очень тихого ада – не только человек из их народа, но, по мере того как идет процесс, человек мудрый и мужественный, великолепное и беспристрастное воплощение закона. И здесь годы не изменили человека – ведь этот судья такой же человек, как и Роберт Джойнер, который заседал здесь, на подобных процессах, шестьдесят лет назад.

И вот обвинение зачитано, роковой вопрос задан и на него дан ответ. С левой стороны суда встает представитель государства, и начинается судебное разбирательство. Вызываются свидетели со стороны государства. Неуверенно, неловко они пробираются к деревянным перилам: горная женщина с корявыми зубами, с заячьей губой и недоуменным взглядом; глуповатый лохматый парень с тупым лицом; еще один, маленький, компактный, сдержанный, мягкоголосый, с затаенным взглядом; еще один, с тревожным взглядом разделенной верности; еще один, мрачный, решительный; еще несколько таких же; потом беременная жена убитого, крупная, с маслянистыми глазами и опухшим лицом – все они присягают вместе, правой рукой разделяя три потрепанные книги. Первого вызывают в зал; встает государственный адвокат, и процесс начинается.

– Где вы были вечером четырнадцатого мая, чуть раньше восьми часов?

Сами слова и фразы со времен Зака Джойнера не изменились ни на йоту. В сущности, даже солиситор не изменился. Это была работа Зака Джойнера до него: так они начинают.

Солиситор – молодой человек лет тридцати, хорошо сложенный, более чем среднего роста – пять футов одиннадцать, надо полагать – сто восемьдесят фунтов весом, обильные вьющиеся волосы, от природы четкие, с рыжевато-коричневым оттенком. Лицо тоже сильное, углы четко очерчены, высоко посажены; челюсть сильная, грамотная, немного выпирает; длинная губа тронута юмором и воинственностью – в целом шотландско-ирландское, длинная верхняя губа скорее ирландская, чем шотландская. Он уже обучен манере деревенского юриста, деревенского политика, еще хранит следы школьных дебатов и последующих экспериментов с ораторским искусством на выпускном вечере. Он уже может сказать «маленькая бревенчатая хижина, где я родился» – или, выражаясь более современным языком, «ферма, где я вырос».

Он стремится получить «хороший приговор». Он это признает. О справедливости речи не идет. Убийство совершено – он это знает, как и другая сторона, как и все. Здесь нет никаких споров, это согласовано. Вопрос только в том: «Сколько?».

Первая степень – «нет». Никто не тратит время на разговоры о первой степени в Зебулоне. В Зебулоне не было ни одного приговора по первой степени со времен Гражданской войны. Зак Джойнер получил его, когда был солиситором; и то за изнасилование. В Зебулоне нет убийств первой степени – вопрос только в том, «сколько?».

Солиситор признает, что у него «сильная сторона» против него. Убийца занимает видное место, его семья – «большие люди» в графстве; его отец еще до него убил своего человека в молодости, и его отец был очень уважаемым гражданином. Семья занимала высокое положение, имеет большие связи; добиться обвинительного приговора будет непросто.

Кроме того, они собрали лучших адвокатов по убийствам, которых могут предоставить западные округа: дядю убийцы, старика Мартина, хорошего адвоката, баптиста и столпа церкви – он «знает закон»; Зеба Пендерграфта, лучшего защитника в округе; Уита Гардинера из Миллертона и некоторых других.

Но длинные губы и улыбка, добродушная, но воинственная, говорят о том, что адвокат верит, что у него есть шанс. Это будет тяжелая борьба, но он верит, что у него есть шанс получить обвинительный приговор по второй степени – от двенадцати до двадцати лет, – и если ему это удастся, то еще одно перо в его шапке. Двенадцать лет за убийство в Зебулоне, добавленные к уже имеющейся судимости. Схема его плана определена: чуть позже он будет судиться с законодательным органом, а дальше – посмотрим.

Он ничуть не изменился. Этот человек может быть близнецом Зака Джойнера. Даже степени и этапы, необходимые шаги, ничуть не изменились со времен Джойнера.

И вот, вопрос задан – и с другой стороны, как электрическая вспышка, треск «Протестую!» вверх и вниз по линии. Шаг за шагом свидетеля ведут вперед, передавая его жаждущим шакалам другой стороны. Глаза поворачиваются: вот Зеб Пендерграфт раскачивается взад-вперед на опрокинутом стуле, красные глаза и лицо алкоголика воспалены и готовы к действию. Он откидывается назад, сплевывает сквозь расширенные колени сквозь обесцвеченные зубы струйку табачного сока, снова подается вперед, упирается, и вдруг – воспаленное лицо выдвинуто вперед, голос резкий и хриплый, как пила, – забияка из судов по убийствам приступает к своей работе – работе, за которую он получает свою плату, работе, на которую он неизменно нанимается, работе, которая является его фирменным блюдом.

– Вы знаете…, – спрессованное в равной степени из рвущегося рашпиля и повелительной усмешки, – Вы знаете, почему вы там были! Скажите этому суду, почему вы там были! Скажите этому суду, почему вы его слышали!… Разве не правда, что вы сами сидели в тюрьме, потому что вас арестовали за пьянство?… Вы этого не скажете?… А что же вы тогда скажете?… И вы даже не знаете, насколько вы были пьяны, не так ли? Вы даже не можете сказать этому суду, где вас арестовали, не так ли?… Вы были так пьяны, что даже не помните, где это было, не так ли?…

– Сколько раз вы были в цепной банде? Скажите этому суду, сколько раз вы были в цепной банде… Вы даже не знаете, сколько раз, не так ли?… Вы бы так не сказали?… Ну, тогда давайте, расскажите суду. Вы были в цепной банде шесть раз, не так ли?… Или шесть?… Не скажешь!.. Хорошо, я скажу суду. Вы шесть раз были в банде, не так ли?… В общей сложности вы отсидели в банде двадцать месяцев – и вы здесь даете показания против человека, которого судят за его жизнь!… Что вы, ваша честь…

– Протест!… – Протест поддержан! – Или – Возражение отклонено!… – Дуэль трещит взад и вперед, как артиллерийские залпы: солиситор – упорный, настойчивый, полуулыбающийся; Пендерграфт – серия взрывных вспышек, рычащий скрежет обжигающих слов, воспаленный петушок с выпяченной головой, через паузы нарочито отклоняющийся назад, чтобы переложить свой фунт и сплюнуть вниз, между расширенных коленей, струйку табачного сока… а в толпе проносятся потоки возбуждения, шепота и напряженного интереса, прерываемого предупредительным ударом молотка судьи, и бедное немое существо с ошеломленным лицом и всклокоченными волосами беспомощно ерзает на стуле, как пойманная рыба.

Игра продолжается, дуэль то и дело вспыхивает – солиситор уже готов спасти показания своего свидетеля:

– Да, и расскажите суду… расскажите суду, почему вы все это время были в цепной банде.

И вот, наконец, настал день бедного измученного острослова:

– Фер напился, – и быстро, дернув большим пальцем в сторону Пендерграфта, – точно так же, как он делает все время.

Затем, мгновенно и взрывообразно, одобрительный рев, аплодисменты, хлопанье в ладоши и крики сочувственного смеха из этой обросшей синими рубашками толпы, как будто сердце простого и измученного человека нашло поддержку – тепло родных людей против укоров и хитроумных изворотов закона. Но старый судья уже на ногах, его молоток стучит по столу, его лицо под серебряными шароварами раскраснелось от праведного гнева:

– Если это повторится, я очищу суд!… Если бы я знал, кто виноват в этом, я бы арестовал вас всех за неуважение к суду! Господин шериф, я привлеку вас к ответственности за любые дальнейшие вспышки или беспорядки!… Я приказываю вам арестовывать всех, кого вы увидите виновным в этих беспорядках, а если у вас не хватит людей, я уполномочиваю вас назначить помощников! – Строго, еще более спокойно, после минутной паузы, почти как школьный учитель, разговаривающий с классом непокорных мальчишек: – Это суд, и сегодня здесь судят человека за его жизнь!… Это торжественное событие… Позорно, что кто-то из вас пришел сюда и относится к этому, как к цирку!

В зале суда сейчас тишина, как в склепе: эти люди в синих рубашках и с завышенной талией, кажется, затаили дыхание, глядя на старика с седыми волосами. Через мгновение, увидев, что они в должной мере наказаны и усмирены, он возвращается на свое место, поправляет очки и тихо говорит

– Господин адвокат, вы можете приступить к осмотру.

Все то же самое – та же великая и захватывающая драма насилия, преступлений и человеческих страстей; та же драма человеческого сообщества, великое зрелище «закона» в процессе его упорядоченного исполнения – рапирная дуэль сражающихся умов, грубая и готовая школа быстрых реплик, школа дебатов с молотком и зубами, сражающихся на пыльном полу зала сельского суда, в грубой и шумной борьбе за жизнь и свободу человека – в то время как вся согласованная жизнь общества смотрит на это.

Сегодня она такая же, как и во времена Захарии Джойнера. И это тот путь, с которого он начинал, та школа, которая его учила.