Первые месяцы 1935 года были для Вулфа напряженным и тревожным временем. Он был настолько неуверен и нервничал по поводу того, как примут книгу «О Времени и о Реке», что решил сбежать с местной сцены в Париж до ее публикации.

Издательство «Скрибнерс» имело все основания ожидать огромного успеха и в качестве рекламной тактики назначило интервью Вулфа влиятельной газете «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» на воскресенье, 17 февраля. Это оказалась его самая несчастливая встреча с публичной прессой. По словам Элизабет Ноуэлл в книге «Биография Томаса Вулфа» (1960), взволнованный романист, как и следовало ожидать, забыл о визите интервьюера, Сандерсона Вандербильта, до того момента, когда он должен был прийти, а затем бросился обедать и покупать бутылку спиртного, чтобы подкрепить себя к испытанию, оставив записку для Вандербильта, чтобы тот зашел в его квартиру и «чувствовал себя как дома».

Вандербильт так и поступил. В течение часа до возвращения Вулфа репортер записывал мельчайшие подробности неубранного жилища писателя, осматривал его изуродованную лампу и эксцентричный будильник, а также читал все газеты, которые валялись поблизости. Наконец Вулф появился, и журналист записал для печати все случайные и не относящиеся к делу высказывания возбужденного романиста. Пытаясь объяснить сложную роль художника в Америке, Вулф заикался: «З-здесь! Возьмите это! Я сказал все здесь гораздо лучше, чем могу выразить это сейчас». Вандербильт быстро сунул в карман единственную копию первого черновика того, что станет «Историей одного романа».

Статья была озаглавлена «Томас Вулф сокращает вторую книгу до 450 000 слов – автор «Взгляни на дом свой, Ангел» устало обрезает роман «О Времени и о Реке» – рассчитывает на 5 миллионов слов – считает, что в Америке трудно писать, поэтому он уезжает» и снабжена фотографией Джерома Зербе.

Томас Вулф, тридцатичетырехлетний романист, чей роман «Взгляни на дом свой, Ангел» четыре года назад сделал его белой надеждой ведущих критиков Америки, ворвался вчера днем в свою квартиру на Монтегю-Террас, дом 5, в Бруклине, с двумя дюймами голубой рубашки, отделявшей низ его помятого жилета от верха нестиранных брюк.

Литературный джентльмен ростом в шесть футов пять дюймов (195 сантиметров) расхаживал по квартире, сетуя не только на то, что опоздал на интервью на целый час, но и на то, что его следующий роман «О Времени и о Реке», который должен выйти 8 марта, сокращен с 700 000 до, всего лишь, 450 000 слов. Это будет второй из серии шести романов, запланированных мистером Вулфом, который рассчитывает написать 5 000 000 слов, а затем с горечью увидеть, как они сократятся до скудных 2 000 000.

Мистер Вулф обещал встретиться с репортером в два часа, но мысль об интервью так напугала его, что он сбежал в ресторан на обед. В результате только к трем часам он почувствовал себя достаточно собранным, чтобы предстать перед вопрошающим. Почерком, которым он проделывает тюки с рукописями, была написана записка, засунутая в почтовый ящик. Она гласила:

«Ушел обедать, вернусь через несколько минут. Если вы не получите ответа, позвонив в мой звонок, позвоните в звонок суперинтенданта, и она отведет вас ко мне. Чувствуйте себя как дома, пока я не вернусь. Т. ВУЛФ».

«Место» мистера Вулфа оказалось на четвертом этаже пятиэтажного дома из коричневого камня в Бруклин-Хайтс, из которого раньше открывался вид на гавань, но который теперь стал просто унылым, поскольку между ним и водой были построены более высокие дома. В старом скрипучем здании у автора две комнаты, за которые он платит 45 долларов в месяц и считает это выгодной сделкой.

В ванной стоял ящик со льдом, но им, очевидно, не пользовались, потому что мистер Вулф выставил на подоконник бутылку молока, полдюжины яиц и несколько ломтиков бекона. В углу стояла лампа-бридж (торшер высотой 52-60 дюймов с удлиненным кронштейном, который держит лампу в нижнем положении: идеально подходит для освещения карточного стола), но у нее не было ни абажура, ни лампочки. Телефон на камине оказался просто украшением, а рядом лежал неоплаченный счет за его услуги на 17,18 долларов.

Кровать в соседней комнате была наспех застелена, а рядом с ней стоял старый зеленый будильник, который работает только в горизонтальном положении. На единственной книжной полке в комнате стояли такие книги, как «Анна Каренина» Толстого, несколько книг из серии «Джална» де ла Рош, «Пирожные и эль» Моэма, телефонный справочник Манхэттена, «Улисс» Джеймса Джойса, французские романы в желтых бумажных переплетах и несколько экземпляров «Взгляни на дом свой, Ангел».

Глиняный кувшин был наполнен огрызками карандашей, которыми пишет мистер Вулф. На столе лежало первое издание «О Времени и о Реке», которое он исправил и которое показало, что у машинисток и наборщиков есть свои проблемы с расшифровкой отрывистого авторского почерка. Например, вместо слова «вечный» было напечатано «элементарный». Мистеру Вулфу пришлось заменить слово «многочисленные» на «шумные»; слово «влажные» было исправлено на «самые»; а композитор (человек, в обязанности которого входит расстановка букв, слов, предложений и т.д. в книге или журнале перед печатью, иначе говоря, корректор) прочитал «сладкие» там, где мистер Вулф написал «тайные».

Внизу хлопнула дверь такси, и вскоре в комнату ворвался мистер Вулф, раскаиваясь в своем опоздании и вытирая пепел от сигареты с брюк. «Боже, – воскликнул он, – простите, что заставил вас ждать». Затем он уселся за стол, чтобы обсудить свои писательские дела. Всего будет шесть романов, сказал он, и в них он попытается проследить развитие событий в Америке на протяжении 150 лет. В романе «Взгляни на дом свой, Ангел» рассматриваются годы с 1884 по 1920; в романе «О Времени и о Реке» – с 1920 по 1925; в «Ярмарке в октябре» – с 1925 по 1928; а в романе «Там, за холмами Пентленд» – с 1838 по 1926 год. Мистеру Вулфу еще предстоит написать «Смерть Государства», которая будет охватывать период с 1928 по 1933 год, и «Тихоокеанский рубеж» – с 1791 по 1884 год.

«Я надеюсь, что все это будет похоже на растение, – сказал мистер Вулф, растянувшись на шатком стуле и вцепившись в свои редкие черные волосы. – Только не надо говорить, что это звучит как-то вычурно. Это что-то вроде растения, которое пустило много корней. Думаю, общий план этих книг – история о том, как мужчина ищет своего отца (одна из основных тем «Улисса» Джойса). Все в мире – не только мужчины, но и женщины – ищут отца. Ищут какого-то человека, обладающего высшей силой. Какого-то человека вне себя, к которому они могли бы привязать свою веру».

Снова и снова мистер Вулф, родившийся в Эшвилле, штат Северная Каролина, сын каменотеса, горячо кричал, что он «рожден от рабочих». Он заявлял: «В Америке трудно писать, и поэтому хорошо, когда это удается. У нас здесь новый язык – мы не можем говорить как Мэтью Арнольд или Джеймс Рассел Лоуэлл; он, конечно, американец, но пытается говорить как англичанин».

Мистер Вулф окончил Университет Северной Каролины в 1920 году, а затем получил степень магистра в Гарварде. В 1930 году он написал роман «Взгляни на дом свой, Ангел» в Швейцарии (ошибка интервьюера), а затем приехал в Бруклин, чтобы работать по ночам над вторым романом, спать днем и бродить по району в часы отдыха. Он – беспокойный холостяк.

«Я подумал, что Бруклин – хорошее место для работы, – сказал он, оглядывая беспорядочную комнату пронзительными черными глазами. – Я работал здесь, не покладая рук. Но теперь я уезжаю, в конце этого месяца. Да, уезжаю на грузовом судне – в Италию, в Испанию, во Францию и, надеюсь, доберусь до Египта. И я еду как турист. Если увижу экскурсионный автобус, то сяду в него».

«За последние четыре года я учился писать как черт. Можно сказать, я чертовски много работал. Мне нужно написать 5 000 000 слов, но вы поправьте меня, если это звучит как хвастовство, потому что, черт возьми, мне нужны деньги, и я хочу продать эту книгу».

По словам мистера Вулфа, когда он начинал работу над своим первым романом, он думал, что сможет выразить всю идею в каких-то 250 000 слов, но теперь она растянулась на миллионы. Книга разбухла в нем, по его словам, «как дождевая туча». Он всегда хотел стать писателем, но считал это стремление «чем-то вроде романтической мечты». Его мать, смеется он, до сих пор присылает ему вырезки из газет об авторах, которые добились успеха. В качестве постскриптума она добавляет сыну: «Ты тоже можешь стать писателем».

«Я писал о смерти и любви, – продолжает он. – Я писал о том, какого просыпаться по утрам в этой стране, какого ехать в пульмановском поезде с красивой женщиной напротив и как сходить с парохода на Фолл-Ривер».

Все свои работы мистер Вулф пишет грифельным карандашом, а печатают его стенографистки. По бокам комнаты громоздились рукописи. Он пишет в бухгалтерских книгах, блокнотах и на копировальной бумаге.

«Последние три-четыре месяца я вообще не работал и чувствую себя бездельником, – сказал мистер Вулф, вставая и расхаживая по комнате. – Когда заканчиваешь книгу, это самое худшее время в мире. Ты надеешься, что станешь знаменитым и заработаешь немного денег. Но ты слишком сблизился с книгой, пока писал ее, и забываешь о ней, когда заканчиваешь. Ты не можешь поверить в свою вину».

«Воскресенье, – вдруг сказал он, выглядывая из окна в сумерки. – Разве можно не знать, что сегодня воскресенье, только глядя на этот странный свет. Я ненавидел Бруклин, проклинал его не раз, бродил по ночам по этим ржавым джунглям, в которые приехал, потому что думал, что смогу здесь писать. Но, думаю, когда я уеду, у меня появится привязанность к этому месту. Здесь, в Бруклине, я видел самые ужасные вещи. Это огромная, жестокая масса. В Манхэттене есть какая-то целостность, но это место – огромное, бесформенное, огромное, огромное пятно, и здесь живут три миллиона человек. Здесь живут все неудачники мира. Посудомойки, парни, которые управляют поездами метро, работники кафетерий, лифтеры, уборщицы, работники сетевых продуктовых магазинов – все они живут здесь. Но это и прекрасное место. Я видел здесь такое, о чем никто в Нью-Йорке и не слышал.

Мистер Вулф зажег еще одну сигарету и провел пальцами по волосам.

«Я псих», – воскликнул он.

На следующее утро, прочитав интервью, Вулф был охвачен яростью. В течение нескольких дней он разглагольствовал о том, что презренный Вандербильт продал его, отплатив за искренность и доверие оскорблением. Когда позже интервью было перепечатано в газете «Эшвилл Ситизен», гнев Вулфа не знал границ: его высмеяли и презрительно обошлись с ним перед его же родными людьми.

Вулф умел мстить тем, кто был ему неприятен, – не палками и камнями, а словами. В рассказе «Заметка об экспертах: Декстер Веспасиан Джойнер» (Нью-Йорк, 1939) он с неизбывной горечью заявил, что «газетчики – шлюхи», хотя некоторые из них были не так плохи, как другие. Но о худших из них он писал: «Дайте мне старую добрую домашнюю, испачканную чернилами блудницу из городской комнаты, простую старую шлюху из ежедневной печати. Дайте мне человека, который придет к вам на собеседование, который прочтет вашу почту, когда вы ушли за выпивкой для него, который посмотрит на ваш телефонный счет, чтобы узнать, сколько вы должны, который попробует позвонить по телефону, чтобы проверить, не отключили ли услугу, который будет копаться в пыльных углах, исследовать ваше грязное белье, воспользуется вашей молодостью, вашим волнением, вашим энтузиазмом, вашим желанием произвести хорошее впечатление и получить хорошую статью в газете и все перекрутит, все перепутает, все исказит, сделает из вас дурака, предаст вашу честность и вашу молодость, предаст невинность и веру человека, и все это ради того, чтобы «получить хорошую статью». Дайте мне такую шлюху, – говорю я, – потому что вы знаете, в каком положении вы с ним находитесь, и, в конце концов, вас не обманут». Конечно, критические замечания Вулфа разрушительны, и нет никаких сомнений в том, кого он имеет в виду.

Сандерсон Вандербильт, выпускник Амхерста, покинул «Геральд Трибьюн» в 1938 году и поступил на работу в журнал «Нью-Йоркер», где был писателем и редактором в течение следующих тридцати лет.