Путешествие по национальным паркам протяженностью более сорока с половиной тысяч миль за тринадцать дней завершилось у горы Рейнир второго июля. Вулф, Конвей и Миллер заехали в Олимпию, где вместе пообедали в ресторане морепродуктов. После сентиментального расставания Миллер и Конвей отправились обратно в Портленд, а Вулф поздним вечером сел в автобус, чтобы отправиться в Сиэтл. Там он планировал провести ужин со Стивенсами и отдохнуть несколько дней, надеясь выспаться. Он также хотел отредактировать некоторые черновые записи, сделанные им во время поездки.

Снова зарегистрировавшись в отеле «Нью-Вашингтон» поздно вечером второго июля, он с радостью обнаружил, что его ждет телеграмма от Эдварда Асуэлла, который читал огромную рукопись, переданную ему Вулфом еще в мае. «Дорогой Том, – говорилось в телеграмме, – твоя новая книга великолепна по объему и оформлению, в ней написаны одни из лучших произведений, которые ты когда-либо писал. Я все еще поглощаю ее и уверен, что, когда ты закончишь, ты напишешь свой самый лучший роман на сегодняшний день. Надеюсь, ты вернешься полным здоровья и новых видений».

В письме Элизабет Ноуэлл от 3 июля Вулф сообщал, что его путешествие по паркам было «чудесным и потрясающим» и что он «подумывает купить петарды и провести завтрашний день в канадском городке Виктория» (Британская Колумбия).

В тот день, когда Вулф написал это письмо Ноуэлл, в газете появилось интервью Дэвида В. Хейзена «Томас Вулф: пишет стоя – автор работает по ночам, роман отвергнут, а потом опубликован – холодильник служит ему письменным столом». Хотя Вулф дал интервью во время первого визита в Портленд, длинная газетная заметка, в которой Вулф говорит без умолку, не прерываясь, отвечая на вопросы Хейзена, появилась только спустя три недели. К статье прилагалась фотография Вулфа с подписью: «Томас Вулф позировал для этого снимка в офисе «Оригониан», чтобы доказать, что он может писать сидя – когда захочет».

«Я считаю, что мужчина, даже джентльмен, должен иметь в себе немного грубости!» Томас Вулф, романист высокого ранга, сделал такое заявление. За этим не последовало ни «если», ни «и», ни «но». Когда «грубость» исчезает из мужского образа, Вулф считает, что парень стал размазней.

Жизнь автора книг «Взгляни на дом свой, Ангел» и «О Времени и о Реке» была довольно тяжелой. Ему приходилось пропускать много приемов пищи, потому что и буфет, и кошелек были пусты. Такое сочетание привело к тому, что он остался холостяком, хотя в последнее время судьба становится все более благосклонной.

Он родился в Эшвилле, штат Северная Каролина, 3 октября 1900 года, и был сыном отца-северянина и матери-южанки. Пенитенциарная тюрьма заставила его отца остаться в Северной Каролине, но об этом мы расскажем чуть позже. Когда Томас поступил в колледж при Университете Северной Каролины, он решил стать писателем.

Он ни словом не обмолвился об этом во время визитов в Эшвилл: «Вы знаете, что в маленьком городе, если вы признаетесь, что хотите стать писателем, ваши друзья сразу же поймут, что у вас не все в порядке с головой», – заявил автор.

По словам Вулфа, возможно, они были правы.

«Мой отец хотел, чтобы я стал адвокатом – думаю, из меня получился бы чертовски хороший адвокат, – продолжает парень ростом 6 футов 6 дюймов из Северной Каролины. – Он хотел, чтобы я прошел курс бакалавра, а затем изучал право; но я думаю, что хорошо, что я этого не сделал, потому что на юге сейчас слишком много юристов».

Томас Вулф работал в газете колледжа при Университете штата Северная Каролина. Он делал репортажи, писал спортивные статьи с футбольного поля и из домов братства, стал редактором. Но внезапно он решил писать пьесы. Они прижились в Чапел-Хилле. Получив там степень бакалавра, он отправился в Гарвард, чтобы изучать драматургию и получить степень магистра.

«Я писал пьесы, но ничего не добился, – признался он на днях в Портлендском университетском клубе. – Против моих пьес выдвигались те же возражения, что и против моих книг: «слишком длинные и слишком много персонажей». В книгах это может сойти с рук, но в пьесах они требуют краткости, лаконичности».

«И потом, театр – это не только учреждение искусства, но и бизнес, и если у вас слишком много персонажей, то на постановку пьесы уходит больше денег, потому что требуется много актеров».

Обнаружив, что пьесы Уолтера Хэмпдена, Отиса Скиннера, Чарльза Кобурна и других звезд Бродвея не пользуются спросом, Вулф летом 1926 года умудрился уехать в Париж. Там он думал, что его драматические усилия будут более удачными. Но от французов он получил эквивалент известной малины.

«Может быть, – подумал он, – им не нужны мои пьесы».

В этой мысли ему действительно что-то померещилось. Он начал новый путь.

«В Париже тем летом я купил старый коричневый блокнот; он до сих пор у меня, но в нем столько же слов, сколько у гончей собаки укусов, – продолжал Вулф, переходя на настоящий вокальный темп. – Идея книги уже формировалась у меня в голове, и я записывал заметки по мере того, как они приходили мне в голову».

«Я отвез две очень хорошие пьесы во Францию, но из них ничего не вышло. Они до сих пор где-то хранятся у меня. Может быть, со временем сцена дорастет до них. Если это произойдет, я дам вам знать».

«После того как я провел несколько месяцев в Париже – у меня было немного денег, когда я уехал из Бостона, – я решил попробовать себя в Англии. Нет, я не предлагал королю свои пьесы. Я отправился в Лондон и снял комнату в Челси. Именно там я окончательно решил написать книгу. В то время я никого не знал в Лондоне, и у меня было довольно пустое чувство внутри».

«Я был в 4000 милях от дома, пытался написать книгу и ничего не знал о том, как это сделать. Именно там я понял, что писать – это тяжелый труд. В Гарварде, когда я проходил курс писательского мастерства, мы сидели и говорили о любви, искусстве и литературе, но в этом не было никакого сурового труда».

«У меня была самая обычная парадная комната на Веллингтон-сквер. Дом снимал старик, который был дворецким в очень цветущей семье. Он обладал прекрасным характером; я его еще не описывал, но собираюсь. Он был настоящим тори. Я заметил, что люди, работавшие на тори, гораздо более реакционные, чем сами тори».

«Этот старик мог простить богатым любые грехи, но бедные дьяволы должны были держаться ровно посередине прямой и узкой дороги».

Томас Вулф говорил так быстро, как только мог. Все это время он расхаживал взад-вперед по своей комнате, как цирковой лев в клетке перед кормежкой. Литератора то и дело приходилось останавливать в его словесном потоке. Немногие газетчики обладают такой скоростью письма, как судебные репортеры. Кроме того, ковер в Университетском клубе был страшно изношен.

«Я пробыл там пять месяцев, – продолжил Вулф после нескольких минут отдыха. – Я пошел и купил несколько больших бухгалтерских книг, самых больших, какие только смог найти. Я решил, что если буду писать в книгах, то смогу держать слова вместе, а если буду писать на клочках бумаги, то они потеряются. Поэтому я начал работать карандашом и излагать свои мысли на бумаге».

«Я работал по ночам, потому что ночное время всегда возбуждало меня. Ночное время пробуждает во мне более бдительную химию. Соединенные Штаты – это своего рода страна ночного времени. На юге люди до глубокой ночи сидят и разговаривают о всякой всячине. В Университете Северной Каролины мы, мальчишки, не спали и разговаривали всю ночь, лишь бы что-то делать».

«У меня есть теория, что некоторые из величайших произведений были написаны ночью или рассказывают о ночи. Я думаю, что лучшая книга Марка Твена – «Жизнь на Миссисипи», и лучшее, что он написал в ней, – это его рассказ о ночах на реке. Если вы просто попытаетесь подумать – я знаю, что очень трудно пытаться думать, когда я постоянно говорю, – но если вы сможете, то вспомните, что очень большой процент нашей лучшей американской литературы рассказывает о ночных приключениях, или авторы объясняют, что большую часть своей работы они делали после наступления темноты».

«В Лондоне я начинал писать около семи часов вечера и продолжал до самого утра. Когда появлялась старушка, которая поддерживала чистоту в моей комнате, я завтракал, иногда прогуливался, а потом ложился спать. Она тоже была старой тори. Когда какой-нибудь барон или лорд разорялся, она чуть ли не плакала по нему. Я говорил ей, что, хотя он и разорился, у него есть больше, чем у нее, что ей не стоит беспокоиться о закоренелом старом грешнике».

«Но они же джентльмены, они не могут так жить, мы к этому привыкли», – говорила она. А я всегда отвечал одно и то же: «О, черт!»

«После пяти месяцев, проведенных в Лондоне, я вернулся на нашу родину. Если вы думаете, что это не очень хорошо, попробуйте провести пять месяцев в дешевой лондонской квартире. Я вернулся со 100 000 слов, написанных в бухгалтерских книгах. Это примерно размер обычного романа, но для меня это было лишь вступление. В Нью-Йорке я снял комнату в мансарде на Хайт-стрит, рядом с Пятой авеню. В ней было хорошее освещение, и в этом заключалась ее главная прелесть».

«Она использовалась как потогонная мастерская. В ней были вещи, которые заставили бы Астора или Вандербильта не согласиться жить в этом месте. Здесь было много места, а это то, что мне всегда нравится – может быть, потому, что я сам очень большой, и мне нужно много места для передвижения».

«Я жил в этом большом чердаке в течение шести месяцев, работая всю ночь напролет и отсыпаясь днем. В Нью-Йорке, где днем так много движения, ночью можно гораздо лучше сосредоточиться. Ночью не было отопления, и я был единственным человеком в здании. Дверь в переднюю комнату висела на одной петле, она была распахнута, как барабан. Старые бездельники с Бауэри приходили сюда по ночам и рыскали по второму и третьему этажам в поисках места для ночлега. У меня не хватало духу прогонять их в те холодные ночи, но я боялся огня. Иногда они курили, но нам везло».

«Это был старый четырехэтажный дом, я жил на чердаке. Давным-давно – я думал, это было до того, как Стоунволл Джексон так сильно напугал янки, – это был прекрасный особняк, чудесное место. Об этом можно было судить по прекрасным лестницам, которые остались в доме».

«Я пробыл там с января по июль. Когда начинало холодать после отключения отопления, я надевал свое лучшее пальто и приступал к работе. Я работал так усердно, что, кажется, меня не остановило бы ничего, кроме холода северного полюса».

«К концу июня я заполнил дюжину очень больших бухгалтерских книг, но книга не была закончена, хотя у меня было написано несколько сотен тысяч слов. В июле я вернулся в центральную Европу, чтобы провести там лето, получив денежную стипендию Гуггенхайма. В сентябре я снова был дома и получил работу преподавателя английского языка в Нью-Йоркском университете. Я работал над книгой по ночам. Она была закончена, то есть первый черновик был закончен весной 1928 года – помните, однако, что переписывать книгу так же важно, как и писать ее».

«Я работал над этим два года!»

Томас Вулф отдохнул минуту. В комнате была вода, он выпил немного. Это придало ему свежести.

«Я много переписываю», – признался он, возобновляя свой марафон.

«Я все выливаю все слова. К тому времени, когда я готов писать, слова должны обрушиться на меня, как Ниагарский водопад. У меня привычка к проливным потокам. Для своей первой книги я написал более 500 000 слов, но когда я представил ее издателю, то сократил всего до 350 000 слов».

«Ее отклонили через две недели. Это не заняло у них много времени. Издатель прислал в ответ милую записку, в которой говорилось, что моя история слишком длинная, что она автобиографичная, что за год до этого он опубликовал полдюжины похожих романов и на всех потерял деньги».

«Это было для меня горьким разочарованием. Я почувствовал себя одним из тех идиотов, которые считают, что могут писать, не имея к этому никакого таланта. Я бросил эту огромную рукопись в шкаф, закрыл дверцу и постарался забыть эту чертовщину».

«На лето я снова уехал в Европу, оставив рукопись. В октябре я был в Мюнхене – прекрасный город, не правда ли? – когда получил письмо от другого издателя, который узнал о моей рукописи от агента, который был моим другом. Мой друг сходил в чулан, достал рукопись и дал ее посмотреть агенту. Это письмо было настолько хорошей новостью, что я запомнил его. Хотите послушать? Ну что ж, я все равно вам его повторю. Оно было следующим:

«Я прочитал рукопись вашего романа и, хотя не уверен, что какое-либо издательство сможет опубликовать его в нынешнем виде и в нынешнем объеме, знаю, что ни один редактор не может не прийти в восторг от него. Я хотел бы узнать, когда вы вернетесь в Соединенные Штаты, чтобы я мог увидеть вас и поговорить с вами об этом?»

«Я вернулся в Нью-Йорк 31 декабря 1928 года. Когда я приплыл, я был на мели. У меня было всего 1,25 доллара. У меня была работа, которая начиналась в феврале, в Нью-Йоркском университете, но, черт возьми, мне нужно было поесть до февраля. Этих 1,25 доллара мне хватило до 2 января, а потом я отправился на встречу с приятным издателем. Я шел пешком, потому что у меня не было ни цента, чтобы заплатить за проезд в метро».

«Мы все обсудили. Он сказал, что хочет опубликовать мою книгу. Ему не пришлось уговаривать меня на это. Он посоветовал мне сократить ее до 250 000 слов, я сказал, что так и сделаю. Мы много говорили, но он не упоминал о деньгах. Это ужасно – говорить о деньгах, но, черт возьми, я нуждался в них. Поэтому, взяв шляпу, я сказал этому милому человеку: «У меня нет денег; в феврале у меня будет хорошая преподавательская работа, но доктор советует мне до этого времени что-нибудь съесть».

«О, – сказал издатель, – я дам вам аванс». «Очень скоро он вернулся, размахивая чеком на 500 долларов. Он выглядел больше, чем национальный долг. Я вышел на улицу, держа чек в руке. Я долго шел по авеню с этим чеком. Наконец я зашел в ресторан, все еще держа чек в руке».

«Послушай, Хейзен, я был счастлив не от того, что у меня было столько денег, а от того, что ко мне вернулась уверенность в себе. Я сразу же принялся за работу, вырезая слова».

Затем мистер Вулф рассказал историю о том, как его первая книга получила название.

«Первоначально я назвал ее «О потерянном», – объяснил он. – Но когда книга ушла в печать, мне позвонили редакторы и сказали, что мое название не подходит. По их словам, оно никуда не годится. Меня попросили предложить что-то другое. Тогда я написал 12 других названий, любое из которых я был готов принять. Ни одно не подошло. У редакторов есть идеи, о которых авторы ничего не знают, например, что женщины думают о мужчинах».

«За несколько месяцев до этого в журнале «Скрибнерс» был опубликован рассказ под названием «Ангел на крыльце». Но первоначально я назвал его «Взгляни на дом свой, Ангел». И вот, когда мы сидели и разговаривали, один из них вспомнил об этой журнальной пряже и спросил: «Как вы первоначально назвали эту журнальную историю?»

«Взгляни на дом свой, Ангел», – ответил я.

«Вот оно, вот оно, – закричал он, – вот название для этой книги».

«Для первой книги она продавалась хорошо и продается до сих пор. Благодаря книге мое имя стало известно. И она вызвала много шума в моем родном городе. Критики приняли ее хорошо, но они спрашивали: «Что этот человек собирается делать дальше?» Это был вызов, а мальчиков в Северной Каролине учат никогда не принимать вызов без боя. Так что мне пришлось снова взяться за карандаш».

«Книга «Взгляни на дом свой, Ангел» была опубликована в октябре 1929 года. Следующей книгой стала «О Времени и о Реке». На ее написание ушло менее двух лет. Большую ее часть я написал в подвальной квартире, выходящей на переулок в сирийском районе Бруклина. Я написал почти четыре миллиона слов для первого варианта этой книги. И большую часть из них я написал стоя».

«В качестве стола я использовал старый холодильник. Я решил, что не буду выбрасывать слова, которые не использовал в своей новой книге, а просто отложу их в сторону, чтобы добавить в книги, над которыми работаю сейчас. Из четырех миллионов слов я отобрал почти 500 тысяч и использовал их в романе «О Времени и о Реке». Книга была опубликована издательством «Скрибнерс» в марте 1935 года.

«Она также была опубликована в Англии, Швеции, Норвегии и Германии. В Германии она имела большой успех, но я никак не могу получить оттуда деньги. Сейчас французы ведут переговоры, но они говорят, что книга очень длинная, и не могут ли они выпустить ее в пяти томах? Конечно, могут, если их это устроит».

Мистер Вулф говорит, что две названные книги были написаны ночью, но времена изменили 275-фунтового гиганта из Северной Каролины. О да, его отец был искусным каменотесом и в 1870 году отправился в Роли, штат Северная Каролина, чтобы помочь в строительстве новой тюрьмы. Позже он переехал в Эшвилл и женился на Джулии Уэсталл, чей отец и дяди были солдатами Конфедерации и очень этим гордились. Мистер Вулф-старший работал в Балтиморе на подрядчика, который занимался каменной кладкой новой тюрьмы, поэтому и получил эту работу.

«Теперь я пишу в основном днем, – объявил Томас Вулф. – Последние четыре-пять лет я изливаю ее, как текучую лаву. Я пишу длинным почерком, на больших листах желтой бумаги, передавая их девушке, когда заканчиваю, а она их печатает. Мы начинаем работу в 10 утра и работаем столько, сколько можем, иногда до 7:30 вечера».

«Ночью я пересматриваю и исправляю напечатанное и стараюсь, чтобы утром она получила исправленную копию. Это дает мне время начать новый день с работы».

«В дни, когда у меня действительно все получалось, я писал по 5000 слов. Но обычно я пишу около 3000 слов в день, когда работаю. Когда я работаю, я стараюсь один раз в день хорошо поесть. Я ем около 8-9 часов вечера. Я часто пропускаю обед, так же как и ленч, потому что это замедляет работу во второй половине дня. Мой завтрак – это чашка кофе и немного апельсинового сока, но когда девушка приходит раньше, чем я позавтракал, я просто не ем, потому что мне нужно сразу же приступать к работе».

«В итоге получается вот что, мистер Хейзен. Я работаю так усердно, как только могу, пока работаю. И последние несколько месяцев я не могу заснуть по ночам, потому что новая книга, над которой я работаю, постоянно крутится у меня в голове. Это будет длинная книга – фактически, она будет опубликована в четырех томах, каждый из которых будет иметь отдельное название, но в итоге получится одна полная история, начинающаяся в 1793 году и заканчивающаяся в 1938».

«Общее название этой книги будет, я думаю, «Паутина и скала». «Скала» – это то, что в нас остается и никогда не меняется, а «Паутина» – это то, что движется туда-сюда, меняет нас и нашу жизнь. Человек – это то, что он есть, он – то, из чего он вышел, но все равно он уходит и приходит, как прилив».

Романист много ходил и говорил. За время интервью он сказал на тысячи слов больше, чем можно уместить в этой статье. Он устал, его мучила жажда. Но перед тем как мы спустились в кефирный отдел Университетского клуба, Томас Вулф с тоской произнес: «Хейзен, я бы предпочел быть поэтом, чем кем-либо еще на свете, черт возьми, я уверен, что стал бы им».

В открытке Элизабет Ноуэлл, отправленной 6 июля, Вулф сообщал, что только что покинул Викторию, и направляется на корабле в Ванкувер. По его словам, он вернется в Сиэтл через несколько дней, а затем приступит к работе.

Именно во время этой поездки на корабле в Викторию и Ванкувер Вулф разделил пинту виски, которую он пил с «бедным, дрожащим негодяем», который, вероятно, болел гриппом и от которого, как полагают, Вулф заразился респираторной инфекцией, которая в конце концов привела к его смерти. К полудню 6 июля Вулф был серьезно болен: высокая температура, боли в легких и затяжной озноб. Однако вместо того, чтобы отправиться в больницу в Ванкувере, он вернулся на поезде в Сиэтл и еще пять дней оставался в отеле «Нью-Вашингтон», все еще отчаянно больной. Наконец, 11 июля его осмотрел доктор Э. К. Руге, который констатировал у него пневмонию и госпитализировал его в санаторий «Firlawns» в Ботелле, штат Вашингтон. К 15 июля Вулф, казалось, миновал кризис пневмонии… Однако в период выздоровления у Вулфа начались рецидивы лихорадки и другие тревожные симптомы. В конце августа доктор Руге отвез его в больницу Провиденс в Сиэтле, чтобы сделать рентгеновские снимки легких. Они выявили неразрешенное состояние верхней доли правого легкого, которое рентгенолог и доктор Руге диагностировали как старое туберкулезное поражение, но которое другие врачи считали лишь результатом пневмонии.

«Вулф оставался в больнице Провиденс до 4 сентября, к тому времени его мучили сильные головные боли и моменты легкого безумия. По рекомендации врачей, сменивших доктора Руге, когда Вулф поступил в больницу Провиденс, Мейбл Вулф Уитон, приехавшая в Сиэтл, чтобы быть рядом с Вулфом во время его болезни, отвезла его на поезде в больницу Джона Хопкинса в Балтиморе. Там 12 сентября доктор Уолтер Э. Денди провел исследовательскую операцию на его мозге. Выяснилось, что микробы туберкулеза, попавшие в кровь из старого очага поражения легких Вулфа в результате недавней пневмонии, попали в мозг. Он умер от церебральной инфекции три дня спустя, 15 сентября 1938 года».