Что ж, решить этот вопрос было непросто. Еще бы! Парень никогда не знал, что сказать: если он будет хвалить произведения, слова, таланты этих молодых писателей, то нарвется на все эти вещи от знакомых ему людей, среди которых были и его лучшие друзья. А если он порицал произведения, слова, таланты этих молодых писателей, то мог ожидать нового потока писем от детей и внуков тех самых людей, которым он стремился угодить. И в этих письмах непочтительные молодые люди прямо спросят его, кем он себя возомнил, и предложат немедленно отправиться и забронировать для себя жилье в Доме престарелых. Далее они сообщали ему, что сериализация работ мистера Булсэвиджа была единственным полезным делом, которое «Родни» совершил за последние двадцать лет, что журнал находится в состоянии покоя, является музейным экспонатом и под руководством мистера Риверса превратился в хранилище эссе о пчеловодстве, написанных престарелыми вдовами бывших послов в Перу. В конце концов, они предложили мистеру Риверсу закрыть свою ловушку и продолжать печатать работы мистера Булсэвиджа и нескольких других молодых людей, которые делали единственную стоящую работу в наши дни, или же выбросить разложившиеся останки «Родни» в ближайший мусорный бак и пойти прыгнуть в реку.

Джордж, что же делать? Если ты угождал одной толпе, то приводил в бешенство другую. Было время, когда молодые люди позволяли старшим указывать им, что читать и что думать, но это прошло. Теперь ты не знал, в какую сторону повернуть. Декан решил, что единственный путь – это срединный путь. Он всегда выбирал этот путь, и он всегда был для него правильным. Поэтому, когда сотрудник «Таймс» спросил его, что он думает о молодых писателях и одобряет ли он их, мистер Риверс немного помялся, выглядел неловко, а затем выбрал средний путь.

Что ж, на этот вопрос было трудно ответить – по мнению Джорджа, так оно и было. Он не одобрял все, что они делали, – ни на йоту. Может, он и старомоден, и все такое, но он все равно верил, что существуют определенные стандарты – стандарты стиля, формы, мастерства и хорошего вкуса, Джордж, он верил! Если эти вещи погибнут, то проиграет весь мир, но он ни на секунду не верил, что это произойдет. В конечном счете, вечные ценности одержат верх. Он ни на секунду не поверил, что эти молодые писатели пытаются передать всю картину американской жизни, всю ее правду, ее фундаментальную цельность, и сладость, и – и разумность. Он считал, что они слишком склонны рассматривать ненормальные состояния психологии, представлять искаженные картины, слишком много писать о сценах насилия и жестокости и – ненормальных и искаженных точках зрения. Вероятно, в этом состоянии виновата война, подумал декан. Но как маятник качнулся слишком далеко в одну сторону, так он, вероятно, качнется и в другую. Что касается молодых писателей, то, хотя он и не одобрял всего, что они делали, их жизнеспособность, их свежесть, оригинальность их точки зрения были просто великолепны! Он считал, что будущее американской литературы многообещающе. Мы, несомненно, переживали один из самых интересных и обнадеживающих периодов литературного творчества, который мы знали за долгое время. Некоторые из молодых писателей были людьми несомненного таланта, и когда они немного повзрослеют и приобретут более зрелую точку зрения, Джордж ожидал от них великих свершений (заголовки на завтра: «Дин видит золотое будущее для молодых писателей» или «Дин поносит, но хвалит»).

И так по кругу. Мнение старика Риверса о движущихся картинках, радио, автомобилях, машинном веке, политике, мистере Рузвельте, «Новом курсе» – словом, обо всем, что могло попасть в поле зрения журналиста, – твердо придерживалось этого курса «среднего пути». Если он не одобрял, то его неодобрение было таким, чтобы не вызывать всеобщего возмущения. Если он одобрял, его одобрение было таким, с которым мог согласиться весь мир. Мало что было настолько плохо, что не могло быть еще хуже, почти все сулило улучшение. Семена надежды находились в несчастье, обещание совершенства в ошибке.