Самое трагическое, возвышенное и прекрасное выражение человеческого одиночества, которое я когда-либо читал, находится в Книге Иова; самое великое и философское – в Екклесиасте. Здесь я должен отметить факт, который настолько противоречит всему тому, что мне говорили в детстве об одиночестве и трагической подоплеке жизни, что, когда я впервые обнаружил его, я был поражен и недоверчив, сомневаясь в подавляющем весе доказательств, которые открыли мне его. Но она была тверда, как скала, ее нельзя было ни поколебать, ни опровергнуть, и с годами истина этого открытия стала частью структуры моей жизни.
Дело в том, что одинокий человек, который одновременно является и трагическим человеком, неизменно оказывается человеком, который дорого любит жизнь, то есть радостным человеком. В этих утверждениях нет никакого парадокса. Одно условие предполагает другое и делает его необходимым. Суть человеческой трагедии – в одиночестве, а не в конфликте, что бы ни утверждали театральные аргументы. И как великий трагический писатель (я говорю «трагический писатель» в отличие от «писателя трагедий», ибо у некоторых народов, в том числе римского и французского, не было великих трагических писателей, ибо Вергилий и Расин не были ими, а были великими писателями трагедий): как великий трагический писатель – Иов, Софокл, Данте, Мильтон, Свифт, Достоевский – всегда был одиноким человеком, так он был и человеком, который больше всего любил жизнь и испытывал глубочайшее чувство радости. В произведениях этих великих трагических писателей, как нигде больше во всей истории человеческой жизни на земле, можно найти подлинное качество и содержание человеческой радости. В доказательство этого я могу привести одну убедительную иллюстрацию:
В детстве любое упоминание Книги Иова мгновенно вызывало в моем сознании длинный шлейф мрачных, серых и беспрерывно унылых ассоциаций. Так было, полагаю, и с большинством из нас. Такие выражения, как «утешитель Иова», «терпение Иова», «страдания Иова», вошли в наш обиход и используются для обозначения людей, чьи беды кажутся бесчисленными и непрекращающимися, кто долго и молча страдает, и чей мрак никогда не прерывается лучом надежды или радости. Все эти ассоциации объединились и создали для меня картину Книги Иова – мрачную, безрадостную, постоянно наполненную страданием. Но любой умный и опытный читатель, прочитавший эту великую книгу в зрелые годы, поймет, насколько ложна такая картина.
Ведь Книга Иова, отнюдь не мрачная, серая и унылая, как никакое другое произведение, которое я могу вспомнить, целиком соткана из чувственной, яркой, бесконечно разнообразной и великолепно осязаемой материи великой поэзии; и в основе ее громогласного пения вечной скорби лежит ликующая песнь вечной радости.
В этом нет ничего странного или диковинного, а только неизбежное и правильное. Именно ощущение смерти и одиночества, осознание краткости своих дней и огромного надвигающегося бремени скорби, постоянно растущей и никогда не уменьшающейся, делает радость славной, трагической и несказанно драгоценной для такого человека, как Иов. Красота приходит и уходит, теряется в тот момент, когда мы прикасаемся к ней, ее нельзя задержать или удержать, как нельзя задержать течение реки. Поэтому из этой боли утраты, из этого горького экстаза кратковременного обладания, из этого рокового великолепия единственного мгновения трагический писатель слагает песню радости. По крайней мере, он может хранить и беречь ее всегда. И песня его полна скорби, потому что он знает, что радость мимолетна, она исчезает в тот же миг, как только мы ее обрели, и потому она так драгоценна, что обретает свой блеск именно от того, что ее ограничивает и разрушает.
Он знает, что радость обретает свою славу в печали, горькой печали и одиночестве человека, и что ее всегда преследует уверенность в смерти, темной смерти, которая останавливает наши языки, наши глаза, наше живое дыхание, в двойном забвении – пыли и небытия. Поэтому такой человек, как Иов, будет воспевать и печаль, но это будет и песня радости, причем более странная и прекрасная, чем любая другая, которую когда-либо пел человек:
Дал ли ты коню силу?
Облек ли ты шею его громом?
Можешь ли ты заставить его бояться, как кузнечика?
Слава ноздрей его ужасна.
Он бьет копытами в долине и радуется силе своей:
Он идет навстречу вооруженным людям.
Он насмехается над страхом и не боится,
И не отступает от меча.
Колчан бьется о него, сверкающее копье и щит.
Он с ожесточением и яростью глотает землю;
И не верит, что это звук трубы.
Он говорит среди труб:
«Ха, ха»; и чует вдали битву,
Гром вождей и крики.
Это радость – радость торжественная и победная, суровая, одинокая, вечная, в которой есть вся глубина и смирение человеческого удивления, чувство славы и благоговения перед тайной мироздания. Ликующий крик срывается с наших губ, когда мы читаем строки о славном коне, и радость, которую мы испытываем, дикая и странная, одинокая и темная, как смерть, и более великая, чем нежная и прекрасная радость, которую описывали такие великие поэты, как Геррик и Феокрит.