Моя жизнь, как ни у кого из моих знакомых, прошла в одиночестве и скитаниях. Почему это так, или как это произошло, я не могу сказать, но это так. С пятнадцати лет – за исключением одного промежутка – я прожил примерно такую одинокую жизнь, на какую только способен современный человек. Я имею в виду, что количество часов, дней, месяцев и лет, которые я провел в одиночестве, было огромным и необычайным. Поэтому я предлагаю описать опыт человеческого одиночества именно в том виде, в каком я его познал.
Причина, побуждающая меня это сделать, не в том, что я считаю свое знание одиночества отличным от знаний других людей. Совсем наоборот. Вся моя жизнь теперь строится на убеждении, что одиночество, отнюдь не редкое и любопытное явление, свойственное мне и еще нескольким одиноким людям, – это центральный и неизбежный факт человеческого существования. Анализируя моменты, поступки и высказывания самых разных людей – не только горе и экстаз величайших поэтов, но и огромное несчастье обычной души, о чем свидетельствуют многочисленные резкие слова оскорблений, ненависти, презрения, недоверия и пренебрежения, которые вечно доносятся до нашего слуха, когда мимо нас по улицам проходит людская толпа, – мы обнаруживаем, как мне кажется, что все они страдают от одного и того же. Конечная причина их жалоб – одиночество.
Но если мой опыт одиночества не отличался от опыта других людей, я подозреваю, что он был более острым по интенсивности. Это дает мне право писать об этой нашей общей жалобе, поскольку я считаю, что знаю о ней больше, чем кто-либо из моего поколения. Говоря это, я просто констатирую факт, как я его вижу, хотя и понимаю, что это может показаться высокомерием или тщеславием. Но прежде чем кто-то сделает такой вывод, пусть подумает, как странно было бы встретить высокомерие у того, кто прожил в одиночестве столько, сколько я. Самое верное лекарство от тщеславия – одиночество. Ведь мы, живущие в сердце одиночества, более чем другие люди, всегда становимся жертвами неуверенности в себе. Вечно, вечно в нашем одиночестве постыдное чувство неполноценности будет подниматься внезапно, чтобы захлестнуть нас ядовитым потоком ужаса, неверия и опустошения, заразить и развратить наше здоровье и уверенность в себе, подточить под корень сильную, ликующую радость. И вечный парадокс заключается в том, что если человек хочет познать торжествующий труд созидания, он должен надолго смириться с одиночеством и страдать от того, что одиночество лишает его здоровья, уверенности, веры и радости, которые необходимы для созидательного труда.
Чтобы жить в одиночестве, как жил я, человек должен обладать уверенностью в Боге, спокойной верой монашеского святого, суровой неприступностью Гибралтара. Если их нет, то бывает, что все, все или ничего, самые ничтожные происшествия, самые случайные слова могут в одно мгновение лишить меня доспехов, парализовать руку, сжать сердце ледяным ужасом, наполнить кишки серым веществом содрогающегося бессилия. Иногда это не что иное, как тень, проходящая по солнцу; иногда – не что иное, как тоскливый молочный свет августа, или голые, расползающиеся уродства и убогие улочки Бруклина, меркнущие в утомленных просторах этого молочного света и вызывающие в памяти невыносимые страдания бесчисленных унылых и безымянных жизней. Иногда это просто бесплодный ужас сырого бетона, или жар, испепеляющий миллионы жуков техники, снующих по раскаленным улицам, или изнуряющая усталость парковочных мест, или грохот и треск локомотивов, или гонимый людской рой земли, несущийся вечно в обостренной ярости, никуда не торопясь.
Опять же, это может быть просто фраза, взгляд, жест. Это может быть холодный, пренебрежительный наклон головы, которым драгоценная, хранимая, изысканная принцесса с Парк-авеню признает знакомство, как бы говоря: «Вы – ничтожество». Или это может быть насмешливый отзыв и пренебрежение критика из высококлассного еженедельного журнала. Или письмо от женщины, в котором она говорит, что я потерян и уничтожен, что мой талант пропал, что все мои усилия ложны и бесполезны – ведь я отказался от правды, видения и реальности, которые так прекрасно присущи ей.
А иногда это нечто меньшее, чем все перечисленное, – ничего, что я могу потрогать, увидеть, услышать или точно запомнить. Оно может быть настолько смутным, что превращается в некую отвратительную погоду в душе, тонко сплетенную из всего голода, ярости и невозможных желаний, которые когда-либо знала моя жизнь. Или, опять же, это может быть полузабытое воспоминание о холодном ветреном красном цвете угасающего воскресного дня в Кембридже, о бледном, чувствительном, эстетичном лице, которое однажды в такой воскресный день в Кембридже серьезно говорило мне, что все мои юношеские надежды – жалкие заблуждения, что вся моя жизнь пройдет зря, и красный, угасающий свет марта отражался на бледном лице с отчаянным бессилием, мгновенно гасившим все молодые пылкие порывы моей крови.
Под вызывающими взглядами этих огней и погод, под холодными пренебрежительными словами дорогих, насмешливых и презрительных людей вся радость и пение дня гаснут, как погасшая свеча, надежда кажется мне навсегда потерянной, а все истины, которые я когда-либо находил и знал, – ложными. В такое время одинокому человеку кажется, что все свидетельства его собственных чувств предали его, и что на земле действительно не живет и не движется ничего, кроме существ, умерших в жизни, – существ с холодным, сжатым сердцем и бесплодными чреслами, которые вечно существуют в красном угасающем свете марта и воскресного дня.
Все эти жуткие сомнения, отчаяние и темное смятение души одинокий человек должен знать, ибо он не связан ни с каким образом, кроме того, который он сам себе создает, его не поддерживает никакое другое знание, кроме того, которое он может собрать для себя с помощью зрения своих собственных глаз и мозга. Его не поддерживает, не подбадривает и не помогает никакая партия, его не утешает никакое вероисповедание, в него не верят, кроме его собственной веры. И часто эта вера покидает его, оставляя его потрясенным и полным бессилия. И тогда ему кажется, что жизнь его прошла впустую, что он разрушен, потерян и сломлен до конца, и что утро – яркое, сияющее утро с его обещанием новых начинаний – уже никогда не наступит на земле так, как наступило когда-то.
Он знает, что темное время течет мимо него, как река. Огромная, темная стена одиночества теперь вокруг него. Она окружает и давит на него, и он не может от нее убежать. И раковая опухоль памяти питается его внутренностями, вспоминая сотни забытых лиц и десятки тысяч исчезнувших дней, пока вся жизнь не покажется странной и бессодержательной, как сон. Время течет мимо него, как река, а он ждет в своей маленькой комнатке, как существо, плененное злыми чарами. И услышит он вдали рокот огромной земли, и почувствует, что его забыли, что силы его уходят из него, пока течет река, и что вся его жизнь прошла впустую. Он чувствует, что его силы уходят, что его могущество иссякает, а он сидит, одурманенный и скованный, в тюрьме своего одиночества.
И вдруг однажды, без всякой видимой причины, его вера и вера в жизнь вернутся к нему приливным потоком. Она восстанет в нем с ликующей и непобедимой силой, пробив окно в великой стене мира и вернув всему форму бессмертной яркости. Став чудесным образом целым и уверенным в себе, он вновь погрузится в победный труд созидания. Вся его прежняя сила снова в нем: он знает, что он знает, он есть то, что он есть, он нашел то, что он нашел. И он скажет истину, которая в нем самом, скажет ее, хотя весь мир будет отрицать ее, утвердит ее, хотя миллионы людей будут кричать, что она ложна.
В этот момент торжествующей уверенности, с этим чувством во мне, я смею утверждать, что знаю Одиночество так хорошо, как никто другой, и теперь буду писать о нем так, как если бы он был моим родным братом, каковым он и является. Я нарисую его для вас с такой верностью его истинной фигуре, что ни один читающий человек не усомнится в его облике, когда Одиночество придет к нему в будущем.