Внешне «Старина Бродсайдс» не отличался особой привлекательностью. Он был настолько ниже среднего роста, что на первый взгляд казалось, что это один из лилипутов Зингера. Рост его был, пожалуй, на четыре дюйма больше пяти футов; что касается боков, то, не будучи широким, весь он, от плеч до самой земли, был поразительно узок – он был просто вилообразной редькой, если таковая вообще когда-либо существовала. Над его маленьким хлебным мякишем – по внешнему виду он напоминал кусок хорошо прожаренного тоста – возвышалась голова нормального размера, казавшаяся слишком большой для той мизерной фигуры, которая ее поддерживала. В остальном он несколько напоминал лицо маленького человечка, которое так часто можно увидеть на политических карикатурах и которое снабжено надписью «Простые люди». Это было такое лицо, которое можно видеть на улицах сотни раз в день и никогда не вспоминать о нем: оно могло принадлежать банковскому клерку, бухгалтеру, страховому агенту или кому-то, кто едет домой в Плейнфилд в 17:15.

Сам Доакс стал одним из самых запоздалых открытий доброго доктора. Когда некоторое время назад вышла первая книга автора «Дом в наших горах», доктор Тернер не произвел на него благоприятного впечатления. Рецензия в «Двухнедельном цикле» была просто жемчужиной благодушного пренебрежения: «Без сомнения, вещь достаточно хороша, – сказал Тернер, – но, в конце концов, старина Рабле действительно намного лучше» – вывод, который несчастный автор ни в коем случае не хотел оспаривать.

Пять лет спустя, когда вышла вторая книга Доакса, добрый доктор все еще не решил, что ему делать с ней или с ним. Фактически за три недели до выхода книги в широкую продажу Доктор встретился с издателем Доакса и, признавшись, что ему прислали предварительный экземпляр нового произведения, мрачно добавил: «Я еще не принял решение насчет Доакса. Но, – сказал он бодро, – в течение недели или двух я это сделаю». Однако в течение следующих двух недель доктор Тернер почувствовал телепатию сдерживающих влияний – «всегда можно сказать, – говорил он, – когда все в воздухе» – настолько, что когда его критика в конце концов появилась, она оказалась гораздо более благоприятной, чем Доакс или его издатель смели надеяться. Не то чтобы Доктор был полностью убежден, но он взял более примирительный тон. Книгу, по его мнению, «вряд ли можно назвать романом» – он не потрудился объяснить, что именно можно, – это действительно «автобиография души», и, придя к такому звучному определению, он свободно обсуждал книгу в автобиографических терминах, и в целом тоже был весьма благосклонен к ней, аккуратно обустроив для мистера Доакса особое гнездышко, ничуть не посягая на ревнивые пределы более великолепных птиц на более важных ветвях.

Таким образом, путь к сближению был изящно открыт, и когда через несколько месяцев автор встретился с Доктором, их приветствия носили дружеский характер.

– Дорогая, – сказал доктор Тернер своей жене, – я хочу познакомить тебя с мистером Доаксом. Я никак не могу привыкнуть к этому «мистеру», я буду называть тебя Джо! – воскликнул доктор Тернер с напускной сердечностью, которая была просто неотразима. – Я знаю так много людей, которых вы знаете, и я слышал, как они называли вас Джо в течение многих лет, что никакое другое имя не кажется мне возможным.

Доакс пробормотал, что он очарован таким обращением, чувствуя при этом некоторую беспомощность и растерянность под гипнотическим влиянием миссис Тернер, которая, по-прежнему держа его за руку, пристально смотрела ему в глаза с «медленной, странной улыбкой».

– Вы, – сказала она, наконец, очень медленно и решительно. – Вы! Вы написали книгу, – заключила она просто.

Он определенно не был уверен в этом, но сумел пробормотать, что да. В ответ на это дама продолжала держать Доакса за руку и смотреть на него с неподвижной улыбкой, в которой, казалось, таился какой-то зарождающийся смех.

– Вы, – снова заговорила она. – Я не знаю, но почему-то вы меня смешите. Вы меня забавляете. В вас есть что-то такое, что напоминает – напоминает – Эльфа!

– Да, – быстро сказал доктор Тернер и, встретив недоуменный взгляд Доакса, продолжил с поспешностью, свойственной людям, отплывающим от известных берегов: – Мою жену ужасно заинтересовала эта ваша книга. Ужасно. Конечно, мы все заинтересовались, – быстро продолжил он. – Собственно говоря, я написал о ней целых три колонки, – продолжал он с оттенком нервной сдержанности, словно надеясь, что это все расставит по своим местам. – По-моему, это была самая длинная моя рецензия со времен «Американской трагедии». Мне было ужасно интересно, – сказал Доктор, который теперь был быстр как река Изер. – Вы случайно не видели мою рецензию? – спросил он, а затем быстро, прежде чем другой успел ответить, продолжил: – Мне действительно было ужасно интересно; я назвал этот роман своего рода «автобиографией души». – То есть, – быстро сказал он, когда собеседник открыл рот, чтобы заговорить, – она действительно заставила меня вспомнить о Вильгельме Мейстере. – Нет, – быстро заговорил доктор, когда Доакс снова начал открывать рот, – не то чтобы это было все так – конечно, в ней были отрывки, очень похожие на «Войну и Мир», – я помню, как сказал тогда миссис Тернер: – Знаешь, есть моменты, когда он очень похож на Толстого.

– И на Эльфа, – сказала в этот момент миссис Тернер, ни на секунду не ослабляя своей хватки на руке Доакса и продолжая улыбаться ему медленной, странной улыбкой, – Такой – как – Эльф, – сказала она и нарочито рассмеялась.

– И, конечно, – быстро сказал доктор Тернер, – здесь есть и влияние «Моби Дика». Я знаю, я сказал тогда своей жене, что там есть отрывки, великолепные отрывки, – воскликнул доктор Тернер, – которые очень напоминают Германа Мелвилла…

– И – как – Эльф! – сказала жена.

– И очень похожи на «Моби Дика!» – решительно сказал доктор.

– И очень, – подумал Доакс, чей мозг, наконец, начал медленно работать, – о, очень, очень, очень, как похож на кита!

Тем временем миссис Тернер продолжала держать Доакса за руку, неотрывно глядя на него и улыбаясь «медленной улыбкой».

Таким образом, после столь долгого и опасного плавания моряк, которого штормило, мистер Доакс, пришел в порт. И если он и причалил среди могучих лайнеров, то, по крайней мере, теперь у него была стоянка на причале, где находились некоторые из более мелких судов в Турнерианском раю.