Я уже отмел один из источников скептицизма по поводу моей идеи бунта против эгоистичных генов. Радикальные ученые левых взглядов ошибочно учуяли здесь скрытый картезианский дуализм. Другая разновидность скептицизма имеет религиозную подоплеку. То и дело мне приходится слышать от религиозных критиков что-то подобное: «Призывать к оружию против тирании эгоистичных генов – это прекрасно, но как вы решаете, чем ее заменить? Будет чудесно собраться за столом переговоров, обладая большим мозгом и даром предвидения, но как нам удастся прийти к соглашению насчет совокупности ценностей? Как мы установим, что хорошо, а что плохо? Вдруг кто-нибудь из собравшихся предложит решить проблему нехватки белковых продуктов каннибализмом – к какому безоговорочному авторитету сможем мы обратиться, чтобы отвергнуть такое предложение? Не окажемся ли мы в этическом вакууме, где – при отсутствии сильного письменного авторитета – позволено все? Даже если вы не верите утверждениям религии, не нуждаемся ли мы в ней как в источнике безусловных ценностей?»
Эта проблема поистине трудна. Думаю, мы в значительной мере уже в этическом вакууме, причем все. Если наш вымышленный сторонник каннибализма благоразумно ограничится людьми, насмерть сбитыми на дорогах, он даже сможет претендовать на моральное превосходство над теми, кто намеренно убивает животных ради еды. Хорошие контраргументы при этом, конечно же, никуда не денутся. Например, такой довод, как «страдания близких», применим к человеку намного больше, чем к какому-либо другому виду. Или есть еще аргумент скользкой дорожки: «Если мы привыкнем поедать сбитых автомобилями людей, это будет лишь первый шаг к…» – и так далее.
Одним словом, я не преуменьшаю сложности. Но теперь скажу вот что: нам не стало труднее по сравнению с временами, когда мы полагались на древние тексты, – и это я еще мягко выразился. Моральный вакуум, в котором мы себя сейчас ощущаем, окружал нас всегда, даже если мы этого и не осознавали. Верующие люди уже вполне привыкли придирчиво выискивать в текстах священных книг, чему именно повиноваться, а что отбросить. В иудеохристианской Библии есть такие эпизоды, какие никто из нынешних христиан и иудеев не пожелает принять за руководство к действию. История об Исааке, едва не принесенном в жертву своим отцом Авраамом, поражает нас сегодняшних как ужасающий пример жестокого обращения с детьми – независимо от того, буквально мы ее трактуем или символически.
Потребность Иеговы в запахе горящей плоти не выглядит привлекательной с точки зрения современных вкусов. В главе 11 Книги Судей Иеффай дал Богу клятву, что если тот обеспечит ему победу над сынами Аммона, то по возвращении Иеффай непременно отдаст на всесожжение «что выйдет из ворот дома моего навстречу мне»[51]. Как нарочно, это оказалась родная дочь Иеффая, его единственное дитя. Он, понятное дело, стал рвать на себе одежду, но поделать ничего не мог, и дочь очень любезно согласилась быть принесенной в жертву. Она только попросила разрешения уйти на два месяца в горы, чтобы оплакать свою девственность. По окончании этого срока Иеффай зарезал собственную дочь и сжег ее целиком, подобно тому как Авраам чуть было не поступил со своим сыном. На сей раз Бог и не подумал вмешиваться.
Многое из того, что мы читаем об Иегове, не позволяет увидеть в нем хороший пример для подражания, каким персонажем – реальным или вымышленным – его ни считай. В текстах он предстает ревнивым, мстительным, злобным, вздорным, лишенным чувства юмора и жестоким[52]. Еще он, говоря по-современному, сексист и разжигатель национальной розни. Когда Иисус Навин «и мужей и жен, и молодых и старых, и волов, и овец, и ослов, все истребил мечом»[53], вы могли бы поинтересоваться, в чем же провинились жители Иерихона, чем заслужили столь ужасную судьбу. Ответ на удивление прост: они принадлежали не к тому племени. Господь пообещал детям Израилевым немного Lebensraum, а местное население стояло поперек дороги.
А в городах сих народов, которых Господь Бог твой дает тебе во владение, не оставляй в живых ни одной души, но предай их заклятию: Хеттеев и Аморреев, и Хананеев, и Ферезеев, и Евеев, и Иевусеев, как повелел тебе Господь Бог твой…[54]
Нет, разумеется, я чудовищно несправедлив. Историк никогда не должен судить какую-либо эпоху по меркам другой, более поздней. Но в том-то и соль. В обратном направлении это тоже не работает. Как только вы объявили себя вправе привередничать и выбирать симпатичные отрывки из Библии, пряча отвратительные под сукно, тут-то вы себя и выдали. Тем самым вы признали, что на самом деле черпаете свои ценности не из древней и авторитетной священной книги. Вы явно берете их из какого-то современного источника – некоего текущего либерального консенсуса, называйте его как угодно. Иначе по какому критерию вы отбираете хорошие фрагменты Библии, отвергая, скажем, содержащееся во Второзаконии ясное указание забивать камнями недевственных невест?
Откуда бы ни происходил этот современный либеральный консенсус, я вправе ссылаться на него, когда открыто отвергаю авторитет своей древней книги – ДНК, так же как и вы вправе на него ссылаться, когда негласно отвергаете свои (куда менее древние) человеческие священные писания. Мы способны собраться вместе и выработать такие ценности, которым хотим соответствовать. И будь то пергаментные свитки возрастом в четыре тысячи лет или ДНК возрастом в четыре тысячи миллионов лет, мы в состоянии сбросить тиранию текстов.
Хоть и не моя забота выяснять, откуда берется у верующих людей их нынешнее единодушие по поводу того, какие стихи Библии хороши, а какие ужасны, тем не менее за всем этим скрывается один действительно интересный вопрос. Откуда взялись наши ценности XXI века, столь отличные от сравнительно гадких ценностей предыдущих столетий? Что изменилось так сильно? Ведь в 1920-е годы избирательные права для женщин были смелым и радикальным предложением, приводившим к уличным беспорядкам, а сегодня запрет женщинам голосовать будет выглядеть явным произволом. Стивен Пинкер в своей книге «Лучшее в нас» и Майкл Шермер в «Моральной кривой» документируют неотвратимое совершенствование наших ценностей. По каким стандартам они становятся лучше? По стандартам современности, конечно же. Наши рассуждения пришли к замкнутому кругу, но порочным этот круг не назовешь.
Подумайте о работорговле, о римском Колизее, где убийство было зрелищным видом спорта, о травле медведей, о сжигании на кострах, об обращении с пленниками, в том числе с военнопленными до Женевской конвенции. Подумайте о войне как таковой и сравните преднамеренные массовые бомбардировки городов в 1940-х годах с сегодняшним днем, когда военно-воздушные силы испытывают необходимость извиняться при случайном попадании по гражданским объектам. Моральная кривая совершает порой непредсказуемые зигзаги, но движется несомненно в одном направлении. Что бы ни явилось причиной таких изменений, это была не религия. Но что же?
«Что-то такое в воздухе»? Это звучит как мистика, но может быть переформулировано рационально. Обсуждаемый процесс я уподобляю закону Мура, утверждающему, что мощность компьютеров на протяжении десятилетий увеличивалась с определенной скоростью, хотя никто на самом деле не знает почему. Точнее, в общих чертах все ясно, но мы не понимаем, почему увеличение мощности подчиняется столь красивой закономерности (прямая линия на логарифмической шкале). По какой-то причине многочисленные усовершенствования аппаратного и программного обеспечения, будучи сами по себе суммарными эффектами множества всевозможных мелких усовершенствований, производимых различными компаниями в разных странах, на выходе совместными усилиями дают закон Мура. Каковы аналогичные тенденции, совокупно ведущие к этическому сдвигу Zeitgeist с его в целом однонаправленной (хотя и несколько более извилистой) линией? Опять-таки определять их – не мое дело, но могу предположить, что это будет некое сочетание следующих факторов: судебных решений; парламентских выступлений и голосований; лекций, статей и книг философов, занимающихся вопросами этики и юриспруденции; журналистских репортажей и газетных передовиц; повседневных бесед на званых обедах и в пабах, на радио и телевидении.
Отсюда неизбежно возникает вопрос: как пойдет моральная кривая в следующие десятилетия и столетия? Можно ли представить себе нечто равнодушно воспринимаемое нами в 2017 году, на что будущие века станут смотреть с тем же отвращением, с каким мы смотрим сегодня на работорговлю или на вагоны, отправлявшиеся в Берген-Бельзен или в Бухенвальд? Думаю, не нужно много воображения, чтобы предположить как минимум одну кандидатуру. Не приходят ли вам против воли на ум берген-бельзенские вагоны, когда вы едете позади одного из тех крытых грузовиков, сквозь вентиляционные щели которых растерянно смотрят полные страха глаза?