В 1972 году британское правительство пыталось найти решение тогдашней проблемы – Родезии. Министр иностранных дел сэр Алек Дуглас-Хьюм собрал королевскую комиссию под руководством лорда Пирса, которая должна была колесить по родезийским деревням и закоулкам, изучая общественное мнение. Членами ее стали давние жители колоний – как справедливо полагалось, обладавшие необходимым опытом для возложенной на них задачи. Билл Докинз был идеальным кандидатом для комиссии Пирса, и не зря он был туда призван из своего пенсионного уединения.

В те времена в моем оксфордском колледже имелся пожилой и болтливый преподаватель древних языков, проживавший по месту службы, который на протяжении значительной части своей жизни был тесно связан с колониальной администрацией. Сэр Кристофер стал одержим комиссией Пирса и в особенности Биллом – вероятно, потому что Би-би-си взяла за правило каждый вечер использовать красивую внешность последнего в качестве «лица» данной темы новостей. Как сказала бы Лалла, роль подошла Биллу великолепно. И хотя сэр Кристофер никогда не встречался с Биллом, он определенно чувствовал, будто знаком с ним как с образчиком британской прямоты и твердой закалки, что проявлялось в таких замечаниях: «Дядя Докинза скоро положит конец всему этому» или «Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается надуть докинзовского дядю. Ха!»

Члены комиссии Пирса объезжали страну по двое, с группой сопровождения, и Билл работал в паре с другим старым колониальным жителем по фамилии Бёркиншоу. Сохраняя верность звездному статусу Билла, камеры новостей Би-би-си последовали за Докинзом и Бёркиншоу в одну из их поездок по сбору фактов, и сэр Кристофер прилип к телеэкрану. Живо помню, как на следующий день он подытожил увиденное, заявив своим своеобразным голосом старого сказочника: «Насчет Бёркиншоу ничего не скажу, но Докинз, очевидно, привык командовать людьми».

Дэвид Аттенборо как-то сказал мне, что у него было точно такое же впечатление от Билла, и для пояснения своей мысли вытянулся по струнке и придал лицу выражение поистине властное. В 1954 году во время съемок фильма в Сьерра-Леоне он гостил у Билла и Дианы, и с тех пор они дружили.

Не представляю себе, чтобы кто-нибудь хоть раз назвал Билла Артуром или Фрэнсисом, хотя инициалы А. Ф. шли ему. Всю жизнь его звали исключительно Биллом – еще с младенчества, когда кто-то сказал, будто он похож на ящерицу Билля из «Алисы в Стране чудес». Я восхищался им с того самого дня, когда впервые его увидел. Это было в 1946 году, мне было пять, и я принимал ванну в нашем семейном доме в Маллионе. Билл тогда, вероятно, только что прибыл из Африки, и мой отец привел своего младшего брата, чтобы показать ему меня. Я был заворожен его высокой статной фигурой, черными волосами и усами, голубыми глазами и суровой военной выправкой. Всю жизнь я смотрел на него с благоговением – как на яркий пример всего хорошего, что было связано с британским присутствием в Африке. Конечно же, о британцах в Африке можно сказать немало плохого. Но хорошее было очень-очень хорошим, а Билл был одним из лучших.

Он был выдающимся спортсменом. В подготовительной школе, где я учился через двадцать пять лет после него, я испытал фамильную гордость при виде его имени на доске почета: он поставил школьный рекорд в забеге на сто ярдов. Эта быстрота, несомненно, сослужила ему хорошую службу впоследствии, когда в самом начале войны он играл в регби в составе армейской команды. Мне удалось отыскать отчет специализировавшегося на регби корреспондента «Таймс» от 22 апреля 1940 года о захватывающем, судя по всему, матче между командой армии и сборной Великобритании, который армия выиграла. Как выяснилось, в конце матча произошло вот что:

Армейцы пасовали по-прежнему неаккуратно, но Докинз и Вуллер, исключительно благодаря своей стремительности и умению хватать мяч на бегу, быстро напомнили национальной сборной, что остановить этих двух игроков, если дать им хоть малейший шанс, можно только изрядно попотев. Сначала Докинз, несясь на огромной скорости, отдал пас Вуллеру, который уверенно двинулся к линии и завершил атаку умопомрачительным прыжком в зачетную зону. Затем уже Вуллер отправил мяч Докинзу.

Нет сомнений, что быстрота, благодаря которой Билл попал в школьную летопись за стремительный рывок на сто ярдов, не изменила ему, и слово «стремительность» по-прежнему метко его характеризовало: «на огромной скорости», «исключительно благодаря стремительности» и «очевидно, привык командовать людьми»… Но какими бы впечатляющими ни были эти фразы, они отражают наименее важные из тех его качеств, что мы вспоминаем сегодня. Вот письмо, написанное нежным и любящим отцом для шестилетней Пенни:

Помнишь вьюнки возле дома и то, как иногда мы считали цветки на моем пути до конторы, дойдя однажды до 54-х? Так вот, сегодня только с одной стороны был 91 цветок. Сумела ли ты прочесть это сама? Ведь я не использовал ни одного длинного слова, такого как АНТИДЕЗИСТЕСТМЕНТАРИАНСТВО, не правда ли?.. С любовью, чмок-чмок-чмок-чмок от папы.

Я знаком с людьми, которые многое бы отдали, только бы их отец был таким, не говоря уже об отчиме.

Билл родился в 1916 году в Бирме. Его родители еще оставались там, когда он был отправлен в английский пансионат вместе со своим старшим братом Джоном. Каникулы они проводили со своими бабушкой и дедушкой здесь, в Девоне, – по-видимому, именно тогда он проникся любовью к этому прекрасному краю.

Позже, по случайному совпадению, он снова оказался в Бирме, где провел всю войну, сражаясь с японцами как офицер сьерра-леонского полка. Такова была обычная британская практика: использовать солдат из тропиков на тропических театрах военных действий. Он дослужился до звания майора и упоминался в военных сводках[288].

Он полюбил сьерралеонцев, командуя ими на войне, и потому по ее окончании, когда пришла пора надевать шорты цвета хаки, продолжая семейную традицию службы в колониальной администрации, подал заявку на должность в Сьерра-Леоне, где в 1950 году получил повышение, став районным уполномоченным (РУ).

Работенка была трудная: время от времени приходилось усмирять волнения и бунты, не будучи вооруженным ничем, кроме своей врожденной внешности человека, «привыкшего командовать людьми». Восстания не были направлены против колониального правительства, они обусловливались стычками соперничающих племен. Районный уполномоченный Билл выходил вперед и зачитывал «Акт о бунтах». Не в переносном смысле, а буквально читал вслух «Акт о бунтах», каждое слово. (Текст был словно пришит к подкладке его пробкового шлема.) Как-то раз во время волнений Билл подобрал раненого, чтобы перенести в безопасное место. Повстанцы пытались убедить его, чтобы он положил этого человека на землю: тогда они смогли бы продолжить избиение. Билл отказал, понимая, что, пока он несет раненого, они не посмеют причинить тому вреда. Апофеозом столь сюрреалистического подхода к бунту стал такой случай. Однажды прямо посреди беспорядков кто-то крикнул: «Наш РУ стал устал», – и все вдруг затихло, после чего из окна сверху были спущены на веревке стол и стул. Согласно рассказу Пенни, от которой я узнал эту историю, на стол была торжественно водружена бутылка пива, и Биллу предложили сесть и выпить ее, что он и сделал. Вслед за тем стол и стул были подняты обратно, и восстание продолжилось как ни в чем не бывало.

Во время другого бунта один африканец прокричал всем, кто мог его расслышать среди гвалта, следующие слова: «Все нормально, ребята, скоро все будет нормально: майор Донкинз прибыл». По всей вероятности, это был один из солдат Билла еще с бирманских времен, так как в мирное время Билл никогда не выставлял свое военное звание напоказ. В Сьерра-Леоне его фамилию действительно часто ошибочно произносили как «Донкинз». А позже как-то раз письмо, адресованное «колониальному Данки[289], Фритаун», было благополучно доставлено.

А вот еще одно тогдашнее письмо Биллу, датированное 22 ноября 1954 года. Оно никак не связано с бунтами, это прощальное письмо от благодарного африканца (не вполне бескорыстного). Оно гласит:

22 ноября 1954 г.

Мой дорогой сэр,

прощай, верный друг, говорю я «адью», но вовек не забуду любезность твою. Мы работали вместе командой одной, но пришло тебе время расстаться со мной. Хоть прощаемся мы, дорогой человек, в своем сердце тебя буду помнить вовек и молиться, чтобы где-нибудь и когда-нибудь снова встретить тебя и работать под твоим началом.

Подобно тому как дражайший друг человечества Иисус отдал свою плоть и кровь ученикам в качестве залога и на память о себе, так я прошу вас о памятном подарке, а именно – о разрешении на покупку одноствольного дробовика…

Обзаводиться новыми знакомыми всегда трудно. Если не предпринимать специальных усилий, это может занять несколько лет. Дело, о котором я прошу, подходит к случаю, поскольку речь идет о сувенире. Я буду вспоминать о вас благодаря ружью.

Со всем уважением и почтением к вам, сэр,

я, ваш покорный слуга.

Какими бы личными интересами ни было продиктовано данное письмо, в нем сквозят привязанность и уважение, и мы можем быть уверены, что по крайней мере в этом отношении его автор искренен.

Успехи Билла в качестве районного уполномоченного были отмечены в 1956 году, когда он получил неожиданное и довольно-таки шикарное назначение: был откомандирован управлять островом Монтсеррат в Вест-Индии. Семья целиком переселилась в Дом правительства этого островка, где Билл фактически был некоронованным монархом всюду, куда дотягивался его взгляд. В то время это был райский уголок – до тех пор, пока ураган Хьюго и ужасное извержение вулкана не опустошили остров, где Томас и Джудит по-прежнему несут верную службу. Билл был официальным королевским представителем, и потому у них на машине вместо обычных номерных знаков красовалась корона, а на капоте – флаг, который разворачивали только в тех случаях, когда «его честь» действительно находился внутри. Диана играла роль первой леди, и мы можем не сомневаться, что играла она ее по полной: покровительствовала организации девочек-скаутов, открывала праздники и ярмарки и многое другое. Думается, это было совсем не похоже на джунгли Сьерра-Леоне. И Диана блестяще справлялась со своими обязанностями, как и со всем остальным в их совместной жизни. Билл играл в крикет за Монтсеррат против команд других вест-индских островов и, кстати говоря, получил серьезное ранение, защищая ворота.

Вслед за монтсерратской интермедией, когда назначение Билла подошло к концу, ему предложили управлять другим островом Вест-Индии – Гренадой. Но он, что характерно, предпочел вернуться в Африку, где задачи были труднее, а необходимость в нем – острее. Он отправился обратно в Сьерра-Леоне, на сей раз в более высоком статусе регионального уполномоченного. По окончании этого периода, когда Сьерра-Леоне обрела независимость, ему снова предложили должность в Вест-Индии: пост губернатора Сент-Винсента. Поскольку речь шла о полноценном губернаторстве, Биллу полагалось бы рыцарское звание. Однако, сознавая, что его отец – мой дед – стареет и что Пенни в Кембридже и Томас в Мальборо могут нуждаться в домашнем гнезде в Англии, они с Дианой решили, что Билл уволится с колониальной службы и устроится работать школьным учителем.

Он прослушал математический курс в Баллиол-колледже и потому обладал необходимой квалификацией для преподавания математики, чем и занялся с большим успехом в Брентвудской школе. К тому времени, надо думать, его смуглый и внушительный вид перерос с возрастом в нечто более грозное, поскольку в Брентвуде у него было прозвище Дракула. А может, оно просто отражало его способность поддерживать дисциплину в классе – способность, которой обладают отнюдь не все учителя. В очередной раз он оказался тем, кто «привык командовать людьми».

Наплевать на важный вид и военную выправку! Есть другие, более достойные качества для восхищения. Билл был любящим мужем, братом, отцом, дедом и… дядей. Дядя Билл был для меня больше, чем просто дядей, – он был моим крестным. В последние годы он со смехом говорил, что провалил эту свою миссию, но задним числом я вижу, что он принимал во мне большее участие, чем обычно принимает дядя в благополучии племянника. Либо же он просто был чрезвычайно добрым ко всем. Теперь я начинаю думать, что именно так оно и было.

Ближе к концу своей жизни Билл на правах крестного дал мне один совет. Возможно, он говорил это и другим, но, обращаясь ко мне, так пронзил меня взглядом своих голубых глаз, полным мудрости и опыта, что я сразу понял: речь идет о серьезном предупреждении для крестника. «Ты ведь знаешь, не так ли? Старость – сука».

Ну что же, теперь он от нее избавлен и пребывает в покое. Пускай он привык командовать людьми, но еще он был ими любим. Билла любили все, кто его знал. Этот мир стал лучше благодаря его присутствию – многие места этого мира. Мы скорбим по нему. Но одновременно радуемся тому, что знали его, и всему, что он оставил после себя.

Послесловие

Самый младший из братьев моего отца, Кольер, был в научном отношении наиболее талантливым из троих. Мне не довелось писать ему некролог, но свою книгу «Река, выходящая из Эдема» я посвятил памяти «Генри Кольера Докинза (1921–1992), члена совета Сент-Джонс-колледжа, Оксфорд, мастера в искусстве делать все понятным». Чтобы дать представление о его характере, стоит рассказать две истории. Одну я почерпну из некролога, написанного его коллегой-лесохозяйственником Робертом Пламптром. Во время войны, находясь на транспортном судне где-то в Индийском океане, Кольер смастерил самодельный секстант, чтобы выяснить свое местоположение (которого солдатам по соображениям безопасности знать не полагалось). Инструмент был конфискован, а дядю моего недолгое время подозревали в шпионаже.

Что касается второй истории, также служащей напоминанием о дандриджской психологии бюрократов, уже обруганной мною выше[290], то процитирую ее из книги своих воспоминаний «Огарок во тьме»:

На железнодорожной станции «Оксфорд» парковку для машин запирал механический шлагбаум; чтобы он поднялся и открыл дорогу машине, водитель должен был опустить в его приемник жетон оплаты. Как-то вечером Кольер вернулся в Оксфорд на последнем поезде из Лондона. Тут оказалось, что в механизме шлагбаума случилась поломка и он застрял в опущенном положении. Все сотрудники станции уже разошлись по домам, и хозяева запертых на парковке машин были в отчаянии. Кольера, которого у станции ждал велосипед, это лично никак не касалось; тем не менее он проявил достойный подражания альтруизм, схватил шлагбаум, отломал его, отнес к кабинету начальника и свалил под дверью с запиской, в которой указал свое имя, адрес и объяснение, почему он так поступил. Он заслуживал медали. А вместо этого получил судебное преследование и штраф. Какой ужасный ответ на заботу об интересах общества! Как типично для одержимых правилами бюрократов и крючкотворов – вредных дандриджей современной Британии.

И маленькое продолжение этой истории. Много лет спустя, уже после смерти Кольера, мне довелось познакомиться со знаменитым венгерским ученым Николасом Кюрти (физиком, который заодно был и пионером научной кулинарии – колол мясо инъекционным шприцом и все такое прочее). Его глаза загорелись, как только я назвал свое имя.

«Докинз? Вы сказали „Докинз“? Вы случайно не родственник тому Докинзу, который отломал шлагбаум на оксфордской парковке?»

«Э-э, да, я его племянник».

«Идите сюда, дайте я пожму вам руку. Ваш дядя был героем».

Если это читают чиновники, которые выписали Кольеру штраф, – надеюсь, вы испытываете глубочайший стыд. Вы всего лишь делали свою работу и соблюдали закон? Ну да, конечно[291].