Добро пожаловать в Оксфорд. Для многих из вас это означает «Добро пожаловать обратно в Оксфорд». Возможно даже, что некоторым из вас было бы приятно расслышать здесь «Добро пожаловать домой в Оксфорд». Также огромное удовольствие – приветствовать сегодня стольких друзей из Нидерландов.

На прошлой неделе, когда все было уже устроено, если не считать самых последних, заключительных приготовлений, мы узнали о смерти Лис Тинберген. Очевидно, что мы не выбрали бы такой момент для проведения нашей встречи. Уверен, нам всем хотелось бы выразить глубокое сочувствие семье, многие представители которой, как я счастлив заметить, здесь присутствуют. Мы обсудили, как лучше поступить, и решили, что в сложившихся обстоятельствах нам остается только продолжать. Те члены семьи Тинбергенов, с кем нам удалось посоветоваться, были полностью с этим согласны. Думаю, всем нам известно, что Лис оказывала Нико громадную поддержку, но немногие из нас знают, сколь много ее поддержка для него значила, особенно во время мрачных периодов депрессии.

Я должен сказать несколько слов о нашей конференции его памяти и о том, что ей предшествовало. Каждый скорбит по-своему. Скорбь Лис выражалась в буквальном следовании тем указаниям, которые оставил Нико: со свойственной ему скромностью он вообще не хотел ни похоронных, ни поминальных ритуалов. Среди нас были такие, кто, полностью сочувствуя желанию не проводить религиозных обрядов, испытывал тем не менее необходимость каким-то образом проститься с человеком, которого мы любили и уважали столько лет. Мы предлагали различные варианты светских церемоний. К примеру, тот факт, что семья Тинбергенов богата музыкальными талантами, навел некоторых из нас на мысль о камерном концерте памяти Нико, где в промежутках между произведениями произносились бы прощальные речи. Однако Лис ясно дала понять, что не хочет ничего подобного и что Нико разделил бы ее чувства.

Итак, поначалу мы ничего не предпринимали. Затем, по прошествии некоторого времени, осознали, что конференция памяти Нико будет достаточно отличаться от похорон, чтобы не попадать под запрет. Лис дала согласие и в ходе планирования мероприятия как-то сказала, что надеется на нем присутствовать. Правда, затем передумала, полагая – опять-таки с типичной для себя скромностью и совершенно ошибочно, – будто может помешать.

Громадная радость принимать стольких старых друзей. То, что вас так много съехалось сегодня в Оксфорд – в некоторых случаях очень издалека, – это дань уважения Нико и свидетельство привязанности к нему его давнишних учеников. Список прибывших – созвездие стародавних друзей, порой не видевшихся тридцать лет. Одно только чтение перечня гостей уже стало для меня волнующим событием.

У каждого из нас свои воспоминания о Нико и о сплотившейся вокруг него группе – так вышло, что состояла она примерно из ровесников. Мои воспоминания берут начало в тех временах, когда я был студентом и он читал нам лекции – сперва не о поведении животных, а о моллюсках: такова была странная идея Алистера Харди, что каждый лектор должен принять участие в курсе «Животное царство», одной из священных коров оксфордской зоологии. Тогда я еще не знал, каким выдающимся человеком был Нико. Если бы знал, поразился бы, что его заставили читать лекции про моллюсков. Скверно было уже то, что он оставил профессорский пост в Лейдене, дабы стать, в соответствии со снобистской оксфордской традицией, просто «мистером Тинбергеном». Я мало что помню из тех первых лекций о моллюсках, но помню свою реакцию на его чудную улыбку: дружелюбную, добрую и, как мне тогда казалось, отеческую, хотя он едва ли был старше, чем я сейчас.

Полагаю, именно тогда у меня произошел импринтинг на Нико и на его метод мыслить, поскольку я попросил своего университетского куратора о консультациях с Нико. Не знаю, как ему удалось это провернуть, ведь, думаю, обычно Нико студентов не консультировал. Не исключаю, что я был вообще последним студентом, с которым Нико занимался индивидуально. Эти встречи оказали на меня громадное влияние. Как наставник Нико обладал неповторимым стилем. Вместо того чтобы снабдить меня списком литературы, всесторонне освещающей некую тему, он мог дать одну-единственную, крайне узкоспециализированную работу вроде диссертации на соискание ученой степени. Помню, первым, что он дал мне прочесть, была монография Альберта Пердека, который, как я счастлив сообщить, присутствует здесь сегодня. Мне нужно было просто написать реферат о чем угодно, что могло прийти мне в голову при чтении диссертации или монографии. Так Нико в каком-то смысле давал студенту почувствовать себя равным – коллегой, чье мнение об исследовании стоит услышать, а не просто студентом, зубрящим ту или иную тему. Прежде ничего подобного со мной не бывало, и я упивался этим. Я писал гигантские эссе, на зачитывание которых тратилось столько времени, что со всеми многочисленными замечаниями Нико я редко доходил до конца быстрее, чем за час. Пока я читал вслух, он шагал взад-вперед по комнате, лишь изредка присаживаясь на какой-то старый ящик, служивший ему в то время стулом, сворачивая самокрутки и явно уделяя мне все свое внимание – не уверен, к сожалению, что сегодня я уделяю столько же внимания большинству своих учеников.

В результате этих великолепных занятий я решил, что очень хочу пойти к Нико в аспирантуру. Так я присоединился к «Банде маэстро», и это был незабываемый опыт. С особенной теплотой вспоминаю пятничные вечерние семинары. Верховодил там в те времена, не считая самого Нико, Майк Каллен. Нико был непреклонным противником неряшливого словоупотребления, и, когда оратор не был в состоянии дать точное определение используемым терминам, заседание могло затянуться на неопределенный срок. Если же семинар не успевали закончить за два часа, его просто переносили на следующую неделю, что бы там ни было изначально запланировано.

Возможно, дело было просто в юношеской неискушенности, но я с нетерпением ждал этих семинаров, как бы озарявших своим теплым светом всю мою неделю. Мы чувствовали себя привилегированными избранными, Афинами этологии. Другие участники – из разных выпусков, разных поколений – описывали свои впечатления ровно теми же словами, и потому я думаю, что подобные ощущения были общим следствием влияния, которое Нико оказывал на окружавшую его молодежь.

По тем пятничным вечерам Нико в некотором роде ратовал за крайне строгую, опирающуюся на логику разновидность здравого смысла. Высказанная таким образом, эта мысль звучит не слишком впечатляюще, даже кажется чересчур очевидной. С тех пор, однако, я уяснил, что строгое следование здравому смыслу никоим образом не является очевидным для большинства людей. Здравый смысл и впрямь нуждается в непрестанной бдительности для своей защиты.

Если говорить об этологии вообще, то Нико отстаивал широту кругозора. Он не просто сформулировал взгляд на биологию с позиции «четырех вопросов», он также неутомимо вставал на защиту любого из четырех, которым, по его мнению, пренебрегали. Поскольку теперь в общественном сознании его имя ассоциируется прежде всего с полевыми исследованиями функциональной значимости поведения, нелишне напомнить, сколь много времени он посвятил, к примеру, изучению условных раздражителей. И важно это или нет, но главным, что я вынес из лекций по этологии, которые он читал студентам, было его беспощадно механистическое отношение к поведению животных и к принципам, лежащим в основе их поведения. Особенно восхищали меня два его выражения: «машинерия поведения» и «оснащение для выживания». Когда мне пришло время самому писать свою первую книгу, я объединил их в коротком словосочетании «машина выживания».

Составляя программу этой конференции, мы, естественно, решили сосредоточиться на тех областях, в которые Нико внес особенно выдающийся вклад, но нам не хотелось, чтобы выступления оказались всего лишь ретроспективой. Конечно, мы хотели уделить часть времени его достижениям, но еще нам хотелось, чтобы люди подхватили факелы, которые передал им Нико, и побежали с ними в направлении будущего.

Такое поведение, как бег с факелами в новых и будоражащих воображение направлениях, занимает столь много места на этограммах студентов и коллег Нико, что составление программы конференции стало для нас настоящей головной болью. «Да как же можно, – вопрошали мы себя, – не включить то-то и то-то? С другой стороны, у нас есть время лишь для шести докладов». Мы могли бы ограничить программу только непосредственными учениками Нико – его «научными детьми», но это значило бы обесценить то огромное влияние, которое он оказал на науку через «внуков» и других последователей. Мы могли бы сосредоточиться лишь на тех исследователях и областях, что оказались недостаточно освещены в мемориальном издании, выпущенном под редакцией Герарда Берендса, Колина Бира и Обри Маннинга, но и это было бы досадно. В конечном итоге вопрос, какие именно шестеро духовных последователей Нико достойны выступить от имени остальных, показался нам малосущественным. В том-то, вероятно, и состоит главный показатель величия Нико Тинбергена.