– Говорю тебе, Джарвис, столпись!

– Сэр?

– За мной! Так правильнее?

– Это военное выражение, сэр, используемое офицерами, когда те требуют, чтобы их подчиненные двигались по направлению к ним.

– Так и есть, Джарвис. Свой слух ко мне склони[270].

– И это высказывание, сэр, тоже годится. Марк Антоний…

– Забудь про Марка Антония. Дело серьезное.

– Хорошо, сэр.

– Как тебе известно, Джарвис, в областях, лежащих к северу от запонки для воротничка, Б. Вуфтер котируется не слишком высоко. Тем не менее на моем счету имеется один грандиозный учебный триумф. Бьюсь об заклад, ты не знаешь, о чем речь.

– Вы часто о нем упоминали, сэр. В подготовительной школе вы выиграли приз за знание закона Божьего.

– Да, выиграл – к плохо скрываемому удивлению преподобного Обри Апкока, хозяина и главного тюремщика в том поганом гадюшнике. И с тех пор, хоть и не будучи большим охотником таскаться по заутреням и вечерням, я всегда питал слабость к Священному Писанию – как называем его мы, специалисты. Ну а теперь перейдем к самой соли. Или к сути?

– Очень хорошо сказано, сэр. В наши дни можно еще нередко услышать «к конкретике».

– Дело в том, Джарвис, что мне как ценителю издавна особенно нравилась Книга Бытия. Бог создал мир за шесть дней, так ведь?

– Как вам сказать, сэр…

– Начав со света, он быстро рванул дальше: создал растения и всяких ползающих тварей, чешуйчатых существ с плавниками, наших пернатых друзей, что чирикают в листве, пушистых братьев наших меньших, прячущихся в кустах, и наконец, если не останавливаться на деталях, он создал ребят вроде нас, а затем улегся в гамак и устроил себе заслуженную сиесту на седьмой день. Так?

– Да, сэр. Если мне позволено будет так выразиться, это красочно составленное резюме одного из величайших мифов о нашем происхождении.

– Но ты послушай дальше. На рождественской вечеринке клуба «Отстой» один приятель сел мне на уши за рюмочкой освежительного. Судя по всему, есть такой тип, которого зовут Дарвин, и он говорит, будто вся Книга Бытия – бред, каких нет. Профессора чересчур расхвалили нам Бога. А выходит, он и не создавал всего. Есть какая-то штука, называется проболюция…

– Эволюция, сэр. Теория, которую выдвинул Чарльз Дарвин в своей великой книге «Происхождение видов», вышедшей в 1859 году.

– Она самая. Эволюция. Прикинь, этот дарвиновский придурок хочет, чтобы я поверил, будто мой прапрадед был кем-то вроде косматого едока бананов, чесался пальцами ног и перепрыгивал с дерева на дерево. А теперь, Джарвис, скажи мне вот что. Если мы произошли от шимпанзе, то почему эти шимпанзе до сих пор на месте как штык? Я не далее как в прошлом месяце видел одного в зоопарке. Почему они все не превратились в членов клуба «Отстой» (или «Атеней», в зависимости от вкуса)? Пошевели-ка извилинами.

– Осмелюсь сказать, сэр, ваше беспокойство зиждется на заблуждении. Мистер Дарвин не утверждал, будто мы происходим от шимпанзе. Шимпанзе и мы произошли от общего предка. Шимпанзе – современные человекообразные обезьяны, которые, как и мы, изменились с тех пор, когда этот предок жил.

– Гм, ну что ж, кажется, я понял, к чему ты клонишь. Точно так же и мой отвратительный кузен Джордж, и я – оба мы произошли от общего деда. Но каждый из нас двоих не больше похож на старого греховодника, чем другой, и ни один не носит бакенбардов.

– Именно так, сэр.

– Но не расслабляйся, Джарвис. Мы, закоренелые знатоки закона Божьего, отягощенные этим знанием, так просто не сдаемся. Конечно, папаша моего старика был древним волосатым уродцем, но все же он не из тех, кого можно было бы назвать шимпанзе. Я отчетливо его помню. Будучи весьма далек от того, чтобы волочить свои пальцы по земле, он держался прямо, с военной выправкой (по крайней мере, за исключением последних лет и тех случаев, когда находился под воздействием нескольких рюмок портвейна). А фамильные портреты в старом родовом гнезде, Джарвис! Мы, Вуфтеры, внесли тогда свою лепту при Азенкуре, и однако же во время всего этого «Бог за Гарри, за Англию! Святой Георг на помощь!»[271] и прочей подобной ботвы никаких обезьян в войсках не было.

– Я думаю, сэр, что вы недооцениваете масштабы времени, о которых идет речь. После битвы при Азенкуре прошло всего несколько столетий. А наш общий с шимпанзе предок жил более пяти миллионов лет назад. Могу ли я осмелиться на небольшой полет фантазии, сэр?

– Разумеется, можешь. Валяй, осмеливайся – твой молодой хозяин дает тебе свое благословение.

– Предположим, сэр, чтобы попасть на битву при Азенкуре, вам нужно пройти назад во времени одну милю.

– Это, типа, как отсюда до «Отстоя»?

– Да, сэр. Чтобы в том же масштабе дойти до нашего общего с шимпанзе предка, вам придется прошагать все расстояние от Лондона до Австралии.

– Бог ты мой, Джарвис, весь путь до страны чуваков, у которых со шлемов свисают пробки! Тогда неудивительно, что на фамильных портретах нет ни одной обезьяны и что среди друзей-вперед-еще-одна-попытка, пробивавшихся сквозь пролом[272] при Азенкуре, не встречались низколобые любители постучать кулаками в грудь.

– Все верно, сэр, а чтобы добраться до предка, общего с рыбами…

– Обожди-ка минутку, притормози. Уж не собираешься ли ты теперь сказать, будто нашим предком было нечто, что чувствовало бы себя на бутерброде как дома?

– У нас с современными рыбами были общие предки, сэр, и если бы вы их увидели, то, несомненно, назвали бы их рыбой. Вы можете смело говорить, что мы происходим от рыб, сэр.

– Джарвис, иногда ты слишком много себе позволяешь. Впрочем, если посмотреть на Гасси Хек-Уортла…

– Я не посмел бы сам сделать такое сравнение, сэр. Но, если позволите, я мог бы продолжить свою воображаемую прогулку во времени, сэр. Дабы добраться до предка, общего с нашими рыбьими родственниками…

– Дай-ка угадаю: пришлось бы обойти весь хренов шарик, вернуться в исходную точку и уткнуться в собственную спину?

– Существенное преуменьшение, сэр. Вам пришлось бы дойти пешком до Луны и обратно, а затем снова пуститься в путь и проделать этот маршрут еще раз.

– Джарвис, это уже чересчур для парня, у которого с утра голова раскалывается. Прежде чем я смогу вместить следующую порцию, смешай мне какой-нибудь из твоих бодрящих напитков.

– У меня есть один под рукой, сэр. Я приготовил его загодя, когда понял, в сколь поздний час вы вернулись из своего клуба вчера вечером.

– Молодчина, Джарвис. Но постой, вот ведь еще какая штука. Этот дарвиновский чувак насвистел мне, будто все произошло случайно. Все равно как крутануть рулетку в Ле-Туке. Или как Неженка Снодграсс попал тогда в лунку с одного удара – и весь клуб потом целую неделю пил за его счет.

– Нет, сэр, это неверно. Естественный отбор – не вопрос случая. Мутация – случайный процесс. А естественный отбор – нет.

– Если тебя не затруднит, Джарвис, возьми разбег и повтори свою подачу. Но в этот раз запусти мяч помедленнее и не крученый. Что такое мутация?

– Прошу прощения, сэр, я слишком много на себя взял. Слово «мутация» происходит от латинского существительного женского рода mutatio – «изменение» – и означает ошибку при копировании гена.

– Вроде опечатки в книге?

– Да, сэр, и, подобно опечатке, мутация не слишком часто приводит к усовершенствованию. Изредка, впрочем, все-таки приводит. В таком случае у нее больше шансов сохраниться и, как следствие, быть переданной дальше. Это и есть естественный отбор. Мутации, сэр, случайны в том смысле, что не имеют никакой тенденции к улучшению. Отбор же, напротив, автоматически предрасположен улучшать, если под улучшением понимать способность к выживанию. Тут почти что напрашивается афоризм: «Мутация предполагает, а отбор располагает».

– Довольно изящно, Джарвис. Сам придумал?

– Нет, сэр, эта шутка – анонимная пародия на Фому Кемпийского.

– Итак, Джарвис, давай-ка посмотрим, крепко ли я ухватил проблему за мягкое место. Мы видим какую-нибудь штуковину вроде глаза или сердца, которая выглядит как четкая задумка, и ломаем голову, как она, черт побери, сюда попала.

– Так точно, сэр.

– Появиться по чистой случайности она не могла, поскольку это было бы вроде попадания Неженкой в лунку с одного удара – как тогда, когда всю неделю у нас была бесплатная выпивка.

– В каком-то смысле это было бы даже невероятнее, чем отмеченный возлияниями подвиг достопочтенного мистера Снодграсса с клюшкой. Воссоединение всех частей человеческого организма исключительно в силу счастливого случая было бы примерно столь же невероятным, сколь попадание мистером Снодграссом в лунку с одного удара после того, как ему завязали глаза и закружили так, чтобы он не имел ни малейшего представления ни о том, где установлен мяч, ни в каком направлении находится лужайка. И если бы при всем при том ему было позволено сделать свой единственный удар только поленом, сэр, вот тогда его шансы попасть в лунку были бы сравнимы с возможностью составить человеческое тело случайным перемешиванием его частей.

– А что, если бы Неженка заблаговременно принял слегка на грудь, Джарвис? Кстати говоря, весьма вероятно, что так оно и было.

– Возможность попадания в лунку с одного удара достаточно мала, сэр, а наши расчеты достаточно приблизительны, так что мы вправе пренебречь возможными последствиями приема стимуляторов на алкогольной основе. Угол, стягиваемый лункой к точке удара…

– Довольно, Джарвис. Не забывай, что у меня болит голова. Что мне ясно видно сквозь туман, так это что шальной случай – просто неудачник, обреченный на провал, и его сразу можно сбросить со счетов. Ну так откуда же все-таки берутся сложные работающие штуковины вроде человеческого организма?

– Ответ на этот вопрос, сэр, был великим достижением мистера Дарвина. Эволюция осуществляется постепенно и на протяжении очень долгого времени. Каждое поколение отличается от предыдущего незначительно, и уровень невероятности, необходимый в каждом конкретном поколении, отнюдь не чрезмерен. Однако по прошествии достаточно большого количества миллионов поколений конечный результат может оказаться действительно невероятным и выглядеть так, будто его спроектировал искусный инженер.

– Но он только выглядит работой какого-нибудь вооруженного штангенциркулем вундеркинда с чертежной доской и миллионом ручек, торчащих из нагрудного кармана?

– Да, сэр, иллюзия замысла возникает из-за накопления большого количества незначительных усовершенствований, каждое из которых достаточно мало для того, чтобы появиться в результате одной мутации, но процесс последовательного их накопления настолько длителен, что создает итоговый продукт, не способный появиться в силу единовременной удачи. Было предложено сравнение с медленным восхождением по пологим склонам того, чему дали несколько кричащее название горы Невероятности, сэр.

– Джарвис, это дусра[273], а не идея, и я думаю, что начинаю въезжать. Выходит, я не слишком заблуждался, когда назвал эволюцию «проболюцией», так ведь?

– Не слишком, сэр. Данный процесс чем-то напоминает выведение скаковых лошадей. Путем проб коннозаводчики выясняют, какие лошади бегают быстрее, и отбирают самых быстроногих в качестве прародителей для будущих поколений. Мистер Дарвин осознал, что и в природе действует тот же самый принцип – и ему не нужны ни селекционеры, ни пробы. Особи, которые бегают быстрее, автоматически подвергаются меньшей опасности, что их поймают львы.

– Или тигры, Джарвис. Тигры очень проворны. Чарномаздран Брахмапур рассказал мне об этом в «Отстое» буквально на прошлой неделе.

– Да, сэр, и тигры тоже. Легко могу себе представить, что у его высочества была масса возможностей наблюдать их со спины своего слона. Вся суть, или соль, в том, что самые быстроногие лошадиные индивиды выживают, дабы размножиться и передать дальше гены, сделавшие их быстроногими, поскольку эти особи с меньшей вероятностью оказываются съедены крупными хищниками.

– Клянусь Юпитером, это логичнее некуда! И подозреваю, что самые быстрые тигры тоже начинают плодиться, ведь им первым удается заграбастать свой непрожаренный бифштекс со всеми потрохами в придачу и таким образом выжить, чтобы завести тигрят, которые, когда подрастут, тоже будут шустро бегать.

– Верно, сэр.

– Но это потрясающе, Джарвис. Это прямо-таки как трижды попасть в двадцатку. И то же самое срабатывает не только для лошадей и тигров, но и для всего остального?

– Именно так, сэр.

– Но погоди минутку. Как я понял, это разносит Книгу Бытия в пух и прах. И где же тогда оказывается Бог? Судя по тому, что говорит этот дарвиновский тип, Богу остается не так уж много работы. Я хочу сказать, уж мне-то известно, что такое недозанятость, и, если ты видишь, к чему я клоню, Бог-то оказывается недозанятым.

– Чистая правда, сэр.

– Тогда, ну… Да черт подери! В смысле, почему же мы в таком случае вообще верим в Бога?

– В самом деле, почему, сэр?

– Джарвис, это поразительно. Нелегковерно!

– Невероятно, сэр.

– Да, невероятно. Теперь я буду смотреть на мир новыми глазами, а не через тусклое стекло, как говорим мы, библеисты. Не утруждай себя этим коктейлем. Кажется, он мне больше не нужен. Я чувствую себя как бы освобожденным. Лучше принеси мою шляпу, трость и бинокль, который тетушка Дафна подарила мне на последних скачках в Гудвуде. Я пойду в парк любоваться деревьями, бабочками, птицами и белками, изумляясь всему, что ты мне поведал. Ты ведь не возражаешь, если я немного поизумляюсь тому, что ты мне рассказал, Джарвис?

– Вовсе нет, сэр. Изумление тут придется очень даже к месту, и другие джентльмены говорили мне, что испытали то же самое чувство освобождения, когда впервые вникли в подобные материи. Если бы мне было позволено предложить еще кое-что…

– Давай, Джарвис, предлагай, выкладывай все, мы всегда рады слышать твои предложения.

– Тогда, сэр, если вдруг у вас появится желание углубиться в этот предмет, у меня тут есть небольшой томик, с которым вам, возможно, было бы небезынтересно ознакомиться.

– По моим меркам он выглядит не таким уж и маленьким, ну да была не была – как называется книга?

– «Самое грандиозное шоу на Земле», сэр, а ее автор…

– Неважно, кто он, Джарвис. Твой друг – мой друг. Волоки ее сюда, я взгляну, когда вернусь. А теперь, если тебя не затруднит, бинокль, трость и сделанный на заказ головной убор благородного господина. Мне предстоит интенсивно поизумляться кое-чему.