Я прогуливался по Риджент-стрит, любуясь рождественским убранством, как вдруг увидел автобус. Один из тех автобусов-«гармошек», от которых мэры все время громогласно грозятся избавиться. Когда он проезжал мимо, я посмотрел на него, и мне сразу же бросилась в монокль надпись. Я едва удержался на ногах от изумления. Когда же я взял курс на клуб «Отстой», где собирался принять чего-нибудь бодрящего по случаю праздника, еще один такой же паршивец чуть не сбил меня, и я увидел ту же надпись у него на боку. Как известно моим постоянным читателям, в «Отстое» можно найти весьма глубоких мыслителей, но ни один из них не сумел пролить свет на эту автобусную загадку, которую я раздраженно перед ними выкатил. Никто, даже Паинька Постлтуэйт, прикормленный клубный интеллектуал. Тогда мне пришлось довериться высшей силе.

– Джарвис! – проорал я, препровождая себя в свое родовое гнездо посредством дверного ключа и роняя на ходу в прихожей шляпу и трость в нетерпении услышать своего оракула. – Послушай, Джарвис, что там с этими автобусами?

– Сэр?

– Ну, знаешь, Джарвис, автобусы, ребята из команды «Что так грозно тут ревет?»[259], ну, «гармошки», транспорт, перегибающийся посередине. Что происходит? Какого черта эта автобусная кампания?

– Видите ли, сэр, я понимаю, что, хотя зачастую гибкость и считается достоинством, конкретно эта разновидность омнибусов всеобщего одобрения не вызвала. Мэр Джонсон…

– Забудь про мэра Джонсона, Джарвис. Отставь Бориса на задний план и наведи резкость на автобусы. Я сейчас говорю не об их изгибаемости per se, если я правильно выразился.

– Абсолютно правильно, сэр. В буквальном смысле эта латинская фраза может быть истолкована как…

– Начхать на латинскую фразу. Забудь про изгибаемость. Сосредоточься на лозунге, украшающем их бок. Оранжево-розовое видение, которое проносится перед тобой, прежде чем ты успеешь как следует его прочесть. Что-то вроде: «Бога треклятого нет, так что прикрой свою варежку и пойди промочи горло с ребятами». По крайней мере, общий смысл был таков – мелкого шрифта я мог и не разобрать.

– О да, сэр, это наставление мне известно: «Бога, вероятно, нет. Прекращай беспокоиться и наслаждайся жизнью».

– Вот-вот, Джарвис, прямо в яблочко. Вероятно, нет Бога. Как это понимать? Разве Бога нет?

– Ну, сэр, иные скажут: все зависит от того, что вы имеете в виду. Все, что вытекает из абсолютной природы какого-либо атрибута Бога, должно обладать вечным и бесконечным существованием, иными словами, через посредство этого атрибута все это вечно и бесконечно[260]. Вот вам, если хотите, Спиноза.

– Благодарю, Джарвис. Не откажусь. Никогда о нем не слышал, но все, что выходит из твоего шейкера, неизменно ударяет в голову и достигает таких глубин, куда другие коктейли не дотягиваются. Давай мне большую «Спинозу» – взболтать, но не смешивать.

– Нет, сэр, мое упоминание касалось философа Спинозы, основателя пантеизма, хотя некоторые предпочитают говорить о панентеизме.

– Ах, тот Спиноза, да-да, припоминаю, он был твоим другом. Часто видитесь с ним в последнее время?

– Нет, сэр, я не присутствовал в семнадцатом столетии. Спинозу крайне высоко ценил Эйнштейн.

– Эйнштейн? Это тот тип с шевелюрой и без носков?

– Да, сэр, его небезосновательно считают лучшим физиком всех времен.

– Ну, значит, он-то нам и нужен. Верил ли Эйнштейн в Бога?

– Не в общепринятом значении персонифицированного божества, сэр, и он чрезвычайно настаивал на этом пункте. Эйнштейн верил в Бога Спинозы, проявляющегося в упорядоченной гармонии сущего, а не в такого Бога, которого заботят людские судьбы и поступки.

– Боже, Джарвис, это слегка напоминает мяч с выкрутасами[261], но, кажется, я уловил смысл. Бог – это просто другое обозначение для лона природы, так что мы впустую тратим время, когда зафутболиваем молитвы и славословия в его сторону, так?

– Именно, сэр.

– Если только тут вообще можно говорить о сторонах, – добавил я мрачным тоном, ибо способен углядеть глубокий парадокс не хуже любого другого – спросите кого угодно в «Отстое». – Но, Джарвис, – добавил я, ошарашенный неприятной мыслью, – значит ли это, что я так же впустую потратил время, когда выиграл тот школьный приз за знание закона Божьего? В тот первый и единственный раз, когда этот король вонючек, преподобный Обри Апкок, пробормотал в мой адрес нечто вроде похвалы? То была высшая точка моих академических достижений, и что же: оказывается, я все завалил, все запорол, выбыл из гонки еще до старта?

– Не совсем так, сэр. Некоторые части Священного Писания обладают высокими поэтическими достоинствами – особенно в том английском переводе, который известен под названием Библии короля Иакова или «авторизованной версии 1611 года». Стихи Книги Екклесиаста и кое-кого из пророков редко оказывались превзойденными, сэр.

– Дело говоришь, Джарвис. Суета сует, сказал Екклесиаст[262]. Кстати говоря, а кто он был такой?

– Это неизвестно, сэр, но компетентные люди сходятся во мнении, что он был мудр. Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей[263]. Порой он проявлял весьма заразительную меланхолию, сэр. И отяжелеет кузнечик, и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы[264]. У Нового Завета, сэр, тоже есть свои поклонники. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного…[265]

– Забавно, что ты упомянул об этом, Джарвис. Ведь как раз этот отрывок я и процитировал преподобному Обри, что вызвало нехилые покашливания и переминания с ноги на ногу.

– Вот как, сэр? И что же именно причинило неудовольствие покойному директору?

– Да вся эта ботва про смерть за наши грехи, про искупление и жертву. Все вот это «и бичеванием его мы исцелились»[266]. Будучи в некотором роде не понаслышке знаком с бичеванием, которое прописывал нам старина Апкок, я выложил ему напрямик: «Когда я совершаю прегрешение…» Или «преступление»? Джарвис, как правильно?

– И так и так сгодится, сэр, все зависит от тяжести проступка.

– В общем, я ему и говорю, что, когда меня застукивали за совершением прегрешения или преступления, я мог ожидать, что скорое возмездие обрушится прямехонько на то, чем Вуфтер просиживает свои штаны, а не на невинный тыл какого-нибудь бедолаги, если ты понимаешь, о чем я.

– Разумеется, сэр. Легитимность такого принципа, как козел отпущения, всегда была сомнительной с точки зрения и морали, и юриспруденции. Некоторые современные варианты пенитенциарной теории вообще ставят под сомнение правомерность самой идеи воздаяния, даже когда наказуемый действительно совершил преступление. Соответственно, оправдать при этом подмену виновного невиновным еще затруднительнее. Приятно слышать, что вас пороли за дело, сэр.

– Несомненно.

– Простите, сэр, я и не помышлял…

– Ни слова больше, Джарвис. Я не задет. Никакой тени между нами не пробегало. Мы, Вуфтеры, знаем, когда надо просто сказать «Проехали». Есть кое-что поважней. Я не закончил свою мысль. На чем бишь я остановился?

– В своих изысканиях вы едва успели затронуть вопрос о несправедливости субститутивных наказаний, сэр.

– Да, Джарвис, ты отлично сформулировал. Несправедливость – вот-вот. Она бьет по башке так, что грохот стоит на всю округу. И чем дальше, тем хуже. А теперь следуй за моей мыслью по пятам, словно пума. Иисус – это ведь был Бог, так?

– В соответствии с догматом Троицы, провозглашенным первыми Отцами церкви, сэр, Иисус был второй ипостасью триединого Бога.

– Так я и думал. Значит, Бог – тот самый, что сотворил мир и был достаточно смекалистым, чтобы нырнуть в глубину, оставив Эйнштейна барахтаться на мелководье, всемогущий и всеведущий создатель всего, что движется и колышется, этот алмаз для глаз, источник мудрости и силы – не сумел придумать лучшего способа простить нас, чем обратиться в полицию и сдать самого себя с потрохами. Джарвис, ответь мне на один вопрос. Если Бог хотел простить нас, то почему он не взял да и не простил? Зачем пытки? С чего вдруг бичи и скорпионы, гвозди и предсмертные муки? Почему бы просто не простить нас? Прокрути-ка это на своей вертушке.

– Поистине, сэр, вы превзошли самого себя. Трудно высказаться красноречивее. И с вашего позволения осмелюсь добавить, сэр, что вы могли бы не останавливаться на достигнутом. Согласно многим пользующимся громадным авторитетом высказываниям классических богословов, основным прегрешением, которое искупил Иисус, был первородный грех Адама.

– Чтоб тебя! А ты ведь прав. Помню, как я излагал эту точку зрения не без энергии и пыла. Я вообще склонен думать, что мог именно тогда склонить чашу весов в свою пользу и сорвать банк в том состязании на знание закона Божьего. Но продолжай, Джарвис, ты меня на удивление заинтриговал. В чем заключался Адамов грех? Поди, что-нибудь пикантненькое. Что-нибудь такое, что должно было потрясти преисподнюю до основания.

– Принято думать, что он попался на поедании яблока, сэр.

– Вломился[267] в чужой сад? И только-то? Так вот какой был грех, который Иисусу пришлось искупать – или, если угодно, заглаживать? Мне приходилось слышать про око за око и зуб за зуб, но чтобы распять за стыренное яблоко! Джарвис, ты, часом, не подналег на вино для готовки? Ведь ты это, конечно, не всерьез?

– В Книге Бытия конкретная видовая принадлежность похищенного продукта питания не указана, сэр, но издавна повелось считать его яблоком. Впрочем, вопрос тут сугубо формальный, так как благодаря современной науке мы знаем, что Адама на самом деле не существовало и, следовательно, грешить ему было, по всей вероятности, не слишком сподручно.

– Джарвис, тут без шоколадного ликера не разберешь, а то и без целой пестрой устрицы[268]. То, что Иисуса замучили, чтобы искупить грехи каких-то других ребят, – уже перебор. Все стало еще хуже, когда ты сообщил мне, что этот другой парень был всего один. Ну а уж то, что весь его грех состоял в том, чтобы свистнуть ранетку, – вообще полный мрак. Теперь же ты заявляешь, будто негодяя и вовсе не бывало. Я не славлюсь большим размером своих шляп, но даже мне понятно, что это полное ку-ку.

– Сам бы я не рискнул сформулировать данную мысль таким образом, но в том, что вы говорите, есть много верного, сэр. Дабы несколько смягчить ее, мне, возможно, следовало бы упомянуть, что современные богословы трактуют миф об Адаме скорее в символическом ключе, нежели буквально.

– В символическом, Джарвис? В символическом? Но бичевание-то не было символическим. Гвозди в кресте символическими не были. Если бы я, будучи уложен поперек того стула в кабинете преподобного Обри, объявил, что мое прегрешение – или, если хочешь, преступление – не более чем символ, как ты думаешь, что бы мне на это ответили?

– Легко могу представить себе, что столь опытный педагог отнесся бы к подобным оправданиям с изрядной долей скептицизма, сэр.

– Так оно и вышло бы. Ты прав. Апкок был суровый дядька. У меня до сих пор ноют старые побои в сырую погоду. Но, быть может, я просто недостаточно проницателен – или, лучше сказать, набил себе недостаточно шишек – в вопросах символизма?

– Ну, сэр, некоторые, пожалуй, решили бы, что вы самую малость поспешны в своих суждениях. Какой-нибудь теолог, вероятно, стал бы утверждать, что символический грех Адама – не такой уж и пустяк, раз он символизирует все прегрешения человечества, в том числе и еще не совершенные.

– Джарвис, это чистейший бред сивой кобылы. «Еще не совершенные»? Позволь мне попросить тебя мысленно вернуться к той зловещей сцене в директорском кабинете. Предположим, я бы подал голос со своей позиции поперек стула и сказал бы: «Господин директор, после того как вы от души всыплете мне мои законные шесть, могу ли я почтительно попросить еще шестерку в счет всех остальных провинностей – или грешков, – какие мне захочется или не захочется совершить в неопределенном будущем? Ах да, и пусть это касается не только моих будущих проступков, но и прегрешений всех моих приятелей». Что-то тут не сходится. Вообще ни в какие ворота не лезет и ни на что не похоже.

– Надеюсь, вы не сочтете за дерзость, сэр, если я скажу, что склонен с вами согласиться. А теперь, если позволите, сэр, я бы хотел продолжить украшать комнату падубом и омелой, приготовляясь к ежегодным рождественским празднествам.

– Украшай, если тебе так хочется, Джарвис, но, должен признаться, я больше не вижу в этом толку. Полагаю, дальше ты мне скажешь, что на самом деле Иисус не рождался в Вифлееме и не было ни ясель, ни пастухов, ни волхвов, идущих за звездой на востоке.

– Не было, сэр. Начиная с девятнадцатого века сведущие исследователи отвергли все перечисленное как сказки, зачастую придуманные ради того, чтобы соответствовать пророчествам Ветхого Завета. Прелестные сказки, но лишенные исторического правдоподобия.

– Этого-то я и опасался. Ну давай, выкладывай начистоту. Ты веришь в Бога?

– Нет, сэр. О, сэр, мне следовало бы упомянуть об этом раньше: звонила миссис Грегстед.

Я побледнел с головы до пят.

– Тетя Августа? Она ведь не придет сюда?

– Она действительно упомянула о подобном намерении. Если я правильно понял, она предложила мне уговорить вас сопровождать ее в церковь на Рождество, ибо придерживается мнения, что это могло бы вас исправить, хотя она и высказывает неуверенность в том, исправимы ли вы вообще. Подозреваю, что именно ее шаги раздаются сейчас на пороге. Если бы я мог предложить кое-что, сэр…

– Что угодно, Джарвис, да побыстрее.

– Я отпер пожарный выход, чтобы он был наготове, сэр.

– Джарвис, ты заблуждаешься: Бог есть.

– Премного благодарен вам, сэр. Рад стараться.