Время – весьма таинственная штуковина: почти столь же неуловимая и не поддающаяся определению, сколь и сознание как таковое. Кажется, будто оно течет, «как стремительный поток»[230], но какая сила им движет? Нас не покидает ощущение, что настоящее – единственный момент времени, который действительно существует. Прошлое – призрачная память, будущее – туманная неопределенность. Физики же видят это все иначе. В их уравнениях настоящее не обладает привилегированным статусом. Доходит до того, что некоторые современные физики характеризуют настоящее как иллюзию – как продукт мышления наблюдателя.

А для поэтов время – что угодно, но только не иллюзия. Они просят его хотя бы на денек задержать свой караван[231], слышат, как мчится крылатая мгновений колесница[232], стремятся оставить след своего пути в песках времен[233] и жалуются на нехватку времени, мешающую взглянуть вокруг[234]. Нередко можно услышать, что «отлагание – тать времени»[235], и, судя по пословице, совершенно точно известно, сколько времени нужно уделять потехе. Археологи откапывают его ровесников – алые города[236]. Хозяева пабов говорят засидевшимся джентльменам, что оно вышло. Мы его растрачиваем, проводим, тянем, транжирим, убиваем.

Задолго до появления часов и календарей мы – а на самом деле все животные и растения – измеряли свою жизнь астрономическими циклами. Вращением великих небесных циферблатов: Земли вокруг своей оси, Земли вокруг Солнца и Луны вокруг Земли.

Мимоходом замечу, что удивительно, как много людей думает, будто летом Земля ближе к Солнцу, чем зимой. Будь оно так, к австралийцам зима приходила бы в то же время, что и к нам. Вопиющий пример такого северополушарного шовинизма можно найти в одном научно-фантастическом произведении, где группа космонавтов, прилетевшая к какой-то далекой звезде, тоскует по родной планете: «Подумать только, на Земле сейчас весна!»

Третьи великие небесные часы, обращение Луны, влияют на живых существ главным образом посредством приливов и отливов. Многие морские создания упорядочивают свою жизнь в соответствии с лунным календарем. Тихоокеанский червь палоло, Palolo viridis или Eunice viridis, живет в расщелинах коралловых рифов. Ранним утром двух определенных октябрьских дней последней четверти луны задние концы всех червей одновременно отламываются и плывут к поверхности в неистовом стремлении размножаться. Это очень своеобразные задние концы: у них даже есть собственная пара глаз.

То же самое повторяется через двадцать восемь дней, в последней четверти ноябрьской луны. Это расписание настолько предсказуемо, что островитяне точно знают, когда им следует выходить на своих каноэ, чтобы собирать извивающиеся задние концы палоло, ценимые как деликатес.

Обратите внимание, что для достижения такой синхронности червям не нужно никакого определенного небесного сигнала. Скорее каждый палоло независимо от других накапливает информацию на протяжении многих лунных циклов. Все они совершают одни и те же расчеты на основании одних и тех же данных, чтобы, подобно хорошим ученым, прийти к одинаковым выводам и отбросить свои задние концы одновременно.

Похожую историю можно рассказать и о растениях, синхронизирующих свой сезон цветения благодаря улавливанию постепенных изменений продолжительности дня. Таким же способом многие птицы выбирают время для сезона размножения. Это легко продемонстрировать, используя искусственное освещение, которое включается и выключается по таймеру, имитирующему длину светового дня, характерную для разных времен года.

У большинства животных и растений – а вероятно, вообще у всех живых клеток – есть внутренние часы, спрятанные в глубине биохимических процессов. Наличие биологических часов проявляется во всевозможных физиологических и поведенческих ритмах, поддающихся измерению десятками различных способов. Они связаны с внешними, астрономическими, часами и, как правило, синхронизированы с ними. Но вот что интересно: если изолировать биологические часы от внешнего мира, они несмотря ни на что будут продолжать идти. Это подлинно внутренние часы. Дискомфорт, который мы испытываем, когда наши внутренние часы переустанавливаются под влиянием внешнего цайтгебера[237] – перемещения на существенно отличающуюся от прежней долготу, – называется синдромом смены часовых поясов.

Само понятие долготы, разумеется, теснейшим образом связано со временем. Победу в длительном соревновании на точное определение долготы, развернувшемся в XVIII веке, Джону Гаррисону принесло не что иное, как часы, остававшиеся точными даже во время морских путешествий. Перелетные птицы тоже пользуются своими внутренними часами для сходных навигационных целей.

Вот вам очаровательный пример внутренних часов. Как вы знаете, у рабочих пчел имеется код, при помощи которого они сообщают своим соседкам по улью, в какой стороне обнаружили пищу. Этот код – танец по траектории в форме восьмерки, исполняемый внутри улья на вертикальной поверхности сот. В центре напоминающей восьмерку фигуры есть прямой отрезок, чье направление и указывает, куда лететь за взятком. Поскольку танец происходит в вертикальной плоскости, в то время как поиски пищи осуществляются в плоскости горизонтальной, требуется некое условное обозначение. Оно заключается в том, что направление вверх по вертикальной поверхности сот указывает на местоположение солнца в горизонтальной проекции. Танец, в котором прямолинейный пробег направлен точно вверх по стенке сот, сообщает другим пчелам, что следует вылетать из улья и двигаться строго в сторону солнца. А танец с прямолинейным пробегом, отклоняющимся от вертикали вправо под углом 30°, сообщает остальным пчелам: «Покидайте улей и летите, отклонившись на 30° вправо от солнца».

Что и говорить, явление весьма поразительное, и, когда Карл фон Фриш впервые его обнаружил, многие отказывались верить. Но это правда[238]. На самом деле все еще невероятнее, что напрямую возвращает нас к понятию времени. У использования солнца в качестве ориентира есть один недостаток. Оно движется. Точнее, из-за вращения Земли вокруг собственной оси нам кажется, будто в течение дня солнце перемещается (в Северном полушарии – слева направо). Как пчелы решают эту проблему?

Фон Фриш попробовал в качестве эксперимента запереть пчел на несколько часов в улье, использовавшемся им для наблюдений. Пчелы продолжали танцевать. Но он заметил нечто воистину слишком хорошее, чтобы быть правдой. По мере того как текли часы, танцующие пчелы медленно поворачивали направление прямолинейного пробега своего танца, так что информация о местонахождении пищи оставалась правдивой, несмотря на меняющееся положение солнца. А ведь танцевали они внутри улья и, следовательно, солнца видеть не могли. Но они «знали», что солнце будет двигаться по небу, и использовали свои внутренние часы, чтобы компенсировать его перемещение.

Если поразмыслить, это означает, что прямой отрезок в траектории танца тоже движется – подобно часовой стрелке обычных часов (хотя и вдвое медленнее). Но только (в Северном полушарии) против часовой стрелки, как тень в солнечных часах. Если бы вы были фон Фришем, разве вы бы не умерли счастливыми, сделав такое открытие?

Солнечные часы оставались предметом первой необходимости даже после изобретения механических часов – чтобы подводить механические и сверять их с великим небесным циферблатом. Получается, что знаменитый стишок Хилэра Беллока довольно несправедлив:

Менее известно то, что Беллок посвятил солнечным часам целую серию стихов, порой забавных, а порой и мрачных – более в духе того раздела нашей выставки, что озаглавлен «Борьба со временем»:

Вы можете вспомнить этот последний стишок, когда, обходя выставку, встретите изящные карманные солнечные часы со встроенным компасом, без которого они были бы бесполезны.

Говоря о великих небесных часах, я не выходил за рамки одного года, однако в принципе существуют астрономические часы и куда большего масштаба. Нашему Солнцу требуется около двухсот миллионов лет, чтобы обернуться вокруг центра Галактики. Насколько мне известно, к этим космическим часам не приурочен ни один биологический процесс[240].

Самый медленный хронометр, чье влияние на живую природу когда-либо всерьез рассматривалось, – массовые вымирания, происходящие приблизительно каждые двадцать шесть миллионов лет. В пользу существования такой периодичности говорят результаты замысловатого статистического анализа палеонтологической летописи на предмет интенсивности вымирания видов. Все это спорно и отнюдь не доказано окончательно. Массовые вымирания, несомненно, случаются – по крайней мере одно из них произошло шестьдесят пять миллионов лет назад, когда исчезли динозавры, и было вызвано ударом кометы. Сомнительнее то, что вероятность подобных событий достигает своего пика каждые двадцать шесть миллионов лет[241].

Еще одни гипотетические астрономические часы с периодичностью больше года представляют собой одиннадцатилетний цикл солнечной активности, которым, вероятно, объясняются всплески численности таких арктических млекопитающих, как, например, рысь и американский беляк. Эту закономерность подметил Чарльз Элтон – тот великий оксфордский эколог, что изучал отчеты по пушному промыслу «Компании Гудзонова залива». Но и данная теория остается спорной.

Уважаемый директор, вы пригласили биолога, чтобы открыть выставку, – так не удивляйтесь теперь, что вас потчуют рассказами о пчелах, червях палоло и зайцах-беляках. Вы могли бы позвать археолога, и тогда мы бы все сейчас увлеченно слушали о дендрохронологии и о радиоуглеродном анализе. Палеонтолог поведал бы нам о калий-аргоновом датировании и о том, что человеческий разум практически не в состоянии осознать абсолютную бескрайность геологического времени. Геолог привел бы одно из тех сравнений, при помощи которых мы пытаемся – как правило, безрезультатно – прочувствовать давность геологических эпох. Свою любимую метафору я уже использовал в одной из книг. Сразу оговорюсь, что придумал ее не я. Вот она:

Раскиньте руки как можно шире, будто пытаясь охватить всю эволюцию от ее начала, находящегося у крайнего кончика пальцев вашей левой руки, до сегодняшнего дня – у крайнего кончика пальцев правой. На всем пути, минующем срединную линию вашего тела и довольно далеко заходящем за правое плечо, жизнь будет представлена исключительно бактериями. Мир многоклеточных беспозвоночных расцветет примерно в районе вашего правого локтя. Динозавры возникнут в середине правой ладони, а вымрут около последнего сустава пальцев. Всю историю Homo sapiens и его предшественника Homo erectus можно будет состричь вместе с ногтями. Ну а письменная история: вавилоняне, ассирияне, что шли как на стадо волки[242], иудейские патриархи, римские легионы, Отцы церкви, династии фараонов, незыблемые законы мидийские и персидские, Троя и греки, Наполеон и Гитлер, «Битлз» и «Спайс гёрлз» – все они и все, кто их знал, улетят вместе с пылью от одного легкого прикосновения пилки для ногтей.

Будь я историком, я рассказывал бы вам байки о том, как воспринимали время разные народы. Как в одних культурах оно считалось цикличным, а в других – линейным и как сильно это влияло на все отношение людей к жизни. О том, что мусульманский календарь основан на лунном цикле, в то время как наш – на годичном. О том, как делались часы раньше – до того как Галилей, выводя законы колебаний маятника, использовал в качестве хронометра собственное сердце, а инженеры усовершенствовали спусковой механизм. Я добавил бы, что еще в X веке до нашей эры у китайцев были часы со спусковым механизмом, приводившиеся в движение водой.

Я сказал бы мимоходом, что градуировка египетских водяных часов должна была меняться в зависимости от времени года, поскольку часом в Древнем Египте называлась одна двенадцатая времени между рассветом и закатом – таким образом, летний час был длиннее зимнего. Об этом необычном факте мне сообщил Ричард Грегори, который, очень мягко выразившись, заметил: «Должно быть, ощущение времени у египтян весьма отличалось от нашего…»

Если бы я был физиком или космологом, то мои рассуждения на тему времени были бы, пожалуй, поразительнее всего. Я бы постарался (вероятно, безрезультатно) объяснить, что Большой взрыв положил начало не только Вселенной, но и времени как таковому. На очевидный вопрос, что же было раньше, правильный ответ – ну или, по крайней мере, тот, в котором физики тщетно пытаются убедить нас, – состоит просто-напросто в неправомерности вопроса. Применять слово «раньше» по отношению к Большому взрыву – это как идти на север от Северного полюса.

Будь я физиком, я постарался бы растолковать, каким образом в средствах передвижения, развивающих скорость, сопоставимую со скоростью света, время автоматически замедлялось бы – и это было бы заметно только снаружи транспортного средства, но не внутри него. Путешествуя по космосу на таких громадных скоростях, вы могли бы вернуться на Землю через пятьсот лет, практически не постарев. И дело тут отнюдь не в целебном воздействии скоростных перемещений на человеческий организм. Воздействию подвергается само время. Вопреки ньютоновской космологии, время не абсолютно.

Некоторые физики даже готовы рассматривать возможность настоящих путешествий в прошлое, что должно быть, полагаю, мечтой любого историка. Я нахожу почти комичным, что одно из главных возражений против этого строится на парадоксе: «А если ты убьешь собственную прабабушку?!»[243] В ответ писатели-фантасты снабжают своих путешественников во времени строгим кодексом поведения: каждый обязан дать клятву не вмешиваться в исторический процесс. Интуитивно же кажется, что барьеры, возведенные самой природой, должны быть прочнее ненадежных людских законов и договоренностей.

Также, будучи физиком, я бы обсудил с вами, симметрично время или же асимметрично. Насколько глубоко отличаются процессы, идущие вперед во времени, от процессов, идущих в обратную сторону? Насколько фундаментальны различия между фильмом, прокручиваемым задом наперед и показываемым как обычно? Судя по всему, законы термодинамики обеспечивают наличие асимметрии. Как хорошо известно, взболтав желток с белком, обратно их уже не разделишь, а разбитое стекло само не соберется заново.

Разворачивает ли термодинамическую стрелу биологическая эволюция? Нет, поскольку закон возрастания энтропии применим только к закрытым системам, а жизнь – система открытая: она плывет против течения благодаря энергии, получаемой извне. Но у эволюционистов тоже имеется свой вариант вопроса про направленность стрелы времени. Звучит он так: «Прогрессивна ли эволюция?»

Что ж, я, может, и не физик, но я эволюционный биолог, и вам лучше не искушать меня распространяться на эту захватывающую тему.

Что еще оратор может сделать со временем – это превысить его лимит. Мы здесь главным образом ради выставки «Самое время». Вчера у меня была уникальная возможность осмотреть ее, и могу вам сказать: она во всех отношениях восхитительна. С огромным удовольствием объявляю ее открытой.

Послесловие

Перечитывая свою речь, я осознаю, насколько дразняще короткими могут показаться мои научные зарисовки о времени – недостаточными, чтобы объяснить что-либо как следует. Меня оправдывает то, что моей задачей как раз и было раздразнить посетителей, воодушевить их, чтобы они проследовали на выставку и, наслаждаясь ею, размышляли о времени.

Кстати говоря, есть мнение, что Эшмоловский музей должен бы называться Традескантовским, поскольку изначально он был основан для размещения коллекций, собранных двумя Джонами Традескантами, отцом и сыном. Традескантовские коллекции приобрел (по словам некоторых, сомнительным путем) Элиас Эшмол (1617–1692), который завещал их Оксфордскому университету, продолжившему их пополнять. В 1850-х годах собранные Традескантами естественно-научные экспонаты переехали в только что отстроенный университетский Музей естественной истории, и Эшмоловский музей стал по большей части галереей искусств.

Имеются также доводы – совершенно другого рода – в пользу того, чтобы переименовать и сам Музей естественной истории, поскольку очень многие оксфордские туристы убеждены, что он назван в честь Питт-Риверса. Однако Музей Питт-Риверса, хотя он и соединен с основным музейным корпусом, представляет собой совершенно независимое учреждение, обладающее выдающейся коллекцией этнографических изделий, сгруппированных не по регионам, как обычно бывает, а по функции: все рыболовные сети собраны вместе, все флейты, все хронометры и так далее. Чтобы избежать массовой путаницы с Музеем Питт-Риверса, я предложил назвать Музей естественной истории именем Гексли. Название «Традескантовский» восстановило бы справедливость по отношению к событиям XVII века, но породило бы новую путаницу. А имя Гексли было бы присвоено в честь победы, которую тот якобы одержал в ходе «большого спора» с епископом Сэмом Уилберфорсом, проходившего в стенах недавно построенного музея. Должен сказать, что сам испытываю смешанные чувства по поводу своего предложения, так как имеются причины считать масштабы той «победы» преувеличенными.