Читать, что пишет Ричард Докинз по общественно значимым вопросам – будь то этика или образование, юриспруденция или язык, – все равно что бросаться в холодное море для заплыва: вначале у вас судорожно перехватывает дыхание, затем постепенно нарастает радостное возбуждение, и наконец вы выныриваете на поверхность в обжигающе прекрасном самочувствии. Думаю, такой эффект как-то связан с сочетанием ясности мысли, великолепной манеры изложения, серьезной заинтересованности обсуждаемым предметом и трезвой убежденности в неизменной способности объективного разума предложить если не решения, то хотя бы пути уверенного продвижения вперед в реальном мире.

Принимая во внимание, как озаглавлен этот раздел, можно удивиться, что начинается он с текста, в названии которого фигурирует древнегреческий философ, известный прежде всего своим интересом к идеалу. Но в том-то и штука. Основная мысль здесь такова, что в эссенциализме – иными словами, в «тирании дискретного мышления» – кроется фундаментальная ошибка нашего взгляда на мир. Докинз в своем эссе, отвергающем этот подход, показывает, до какой степени то, как мы думаем и как используем язык, влияет на то, как мы наблюдаем, анализируем и воспринимаем происходящее вокруг. Это мастер-класс по умению связать теоретическую концепцию с практическим опытом.

В числе его мишеней – «грозящие пальцем, задиристые законники», которые требуют однозначных ответов на сложные вопросы, касающиеся риска, безопасности, вины. Система правосудия снова встретится нам и подвергнется еще большей критике во второй статье раздела («Вне всяких разумных сомнений?»), где практика судов присяжных рассматривается с такой судейской строгостью, какой были бы рады похвастаться большинство адвокатов высшего ранга.

Заметка «Но могут ли они страдать?» решительно берется за такое загадочное явление, как боль, и за наше людское ее восприятие – у самих себя и у других существ. В ней бросается вызов широко распространенному «видистскому» снобизму, который априори дает человеческому опыту преимущество перед ощущениями представителей других видов, и демонстрируются серьезные причины усомниться в наличии какой-либо корреляции между умственными способностями и способностью страдать от боли. Эссе «Я люблю фейерверки, но…» раскрывает тему страданий существ, не являющихся людьми, еще нагляднее, призывая больше задумываться о том, как домашние и дикие животные (не говоря уже о ветеранах войн) воспринимают шум взрывов, так часто сопровождающий публичные мероприятия.

Следующее эссе под названием «Кто будет объединяться против разума?» – плод воодушевляющего приглашения на «Митинг разума» в Вашингтоне. Оно начинается восхвалением разума и заканчивается еще одним призывом к оружию в его защиту. И если этот текст может вызвать самодовольство у некоторых британских читателей, то следующий, «Похвала субтитрам, или Взбучка озвучке», должен задеть за живое очень многих из нас, кто с благоговением слушает европейцев, бегло говорящих по-английски. Здесь автор не просто причитает по поводу национального изъяна, но также, обуздывая свое воображение ученого и сводя его к реалистическому наблюдению, делает предположения о возможных причинах обсуждаемого недостатка – от лености до длинной имперской тени – и высказывает захватывающие идеи, как его исправить.

Столько проблем, за которые стоит взяться, столько препятствий на пути… Неудивительно, что автор, который обладает интеллектуальным весом, отличается богатым воображением и активно участвует в общественной жизни, порой бывает раздосадован. Заключительная статья этого раздела дает возможность мельком увидеть, каким стал бы мир, если бы им правил Ричард Докинз…