Нынче вошло в моду провозглашать конец света, грядущий из-за угрожающих человечеству вируса СПИДа, «коровьего бешенства» и прочих инфекционных напастей. Имею основания думать, что вера – одна из величайших опасностей такого рода, сравнимая с вирусом оспы, но труднее поддающаяся искоренению.

Будучи убежденностью, не основанной на доказательствах, вера – главный порок любой религии. И кто, взглянув на происходящее в Северной Ирландии или на Ближнем Востоке, сможет уверенно отрицать, что этот вирус мозга – вера – чрезвычайно опасен? Одна из выдумок, которые рассказывают юным мусульманским террористам-смертникам, гласит, будто мученическая гибель – кратчайшая дорога в рай. И не просто в рай, но в его особое подразделение, где смертник в качестве специального приза получает семьдесят две невесты-девственницы. Порой мне кажется, что нам остается уповать только на организацию некоего «контроля над духовными вооружениями»: засылать обученных теологов-диверсантов, чтобы понизить текущую ставку награды в девственницах.

Принимая во внимание как опасности веры, так и достижения разума и наблюдательности в той области человеческой деятельности, которая называется наукой, я нахожу ироничным, что, где бы ни выступал я с публичной лекцией, всегда найдется кто-нибудь, кто выйдет вперед и заявит: «Ваша наука – это, конечно, та же религия, ничем не лучше нашей. Ведь в своей основе наука сводится просто к вере, разве нет?»

Ну, вообще-то наука – не религия и просто к вере не сводится. Обладая многими достоинствами религии, она не имеет ни одного из ее недостатков. Наука опирается на доказательства, поддающиеся проверке. Религиозная же вера не просто бездоказательна: ее независимость от фактов – предмет особой гордости, о котором кричат на всех углах. Иначе зачем бы христианам с таким негодованием критиковать Фому неверующего? Других апостолов нам представляют как пример добродетели, потому что им хватало одной лишь веры. А Фома неверующий потребовал доказательств. Пожалуй, ему следует быть святым покровителем ученых.

Замечание, будто наука – это моя религия, возникает, в числе прочего, из-за моей уверенности в факте эволюции. Я в нем даже не просто уверен, а горячо убежден, что кому-то может на поверхностный взгляд казаться верой. Но доказательства, на которые опирается моя уверенность в эволюции, мало того что ошеломляюще убедительны – они еще и свободно доступны для каждого, кто возьмет на себя труд навести справки. Любой может изучить те же доказательства, что изучил я, и, вероятнее всего, прийти к тем же выводам. Но если ваши убеждения основаны исключительно на вере, то ваши аргументы проверке не поддаются. Вы всегда можете укрыться за забором на частной территории своей веры, где будете вне досягаемости.

В реальности, разумеется, отдельные ученые тоже могут предаваться пороку веры: некоторые даже столь одержимо верят в свою излюбленную теорию, что порой подделывают доказательства. Однако тот факт, что подобное время от времени случается, никак не влияет на общий принцип, в соответствии с которым они делают это стыдясь, а не гордясь. Научный метод устроен так, что обычно их в конце концов разоблачают.

На самом же деле наука – одна из самых высокоморальных, преисполненных порядочности сфер деятельности, какие только существуют, поскольку, не будь она скрупулезно привержена принципам честности при изложении доказательств, она потерпела бы полный крах[183]. Как заметил Джеймс Рэнди, в этом одна из причин, почему ученые столь часто бывают одурачены мошенниками из области «паранормального» и почему роль разоблачителя лучше удается профессиональным фокусникам: ученые просто-напросто не так хорошо умеют предвидеть умышленно бесчестное поведение. Есть и другие профессии (не обязательно упоминать конкретно адвокатов), где люди зарабатывают деньги и реноме именно тем, что манипулируют фактами, а то и фальсифицируют их.

Итак, наука не подвержена основному пороку религии – вере. Но, как я уже сказал, некоторыми достоинствами религии наука обладает. Религия, по-видимому, стремится приносить своим последователям различные выгоды: в том числе такие полезные вещи, как объяснение, утешение и воодушевление. У науки тоже есть что предложить на этот счет.

Люди страшно охочи до объяснений. Возможно, религия распространена так повсеместно главным образом потому, что она действительно стремится объяснять. Мы обретаем свое индивидуальное сознание в таинственной вселенной и жаждем понять ее. Большинство религий предлагают некий вариант космологии и биологии: теорию жизни, теорию об истоках и о смысле существования. Таким образом они показывают нам, что на самом деле религия тоже, можно сказать, наука – просто плохая. Не попадайтесь на аргумент, будто религия и наука действуют в разных измерениях и занимаются совершенно различными вопросами. Религии на протяжении долгого времени неизменно пытались ответить на вопросы, по праву принадлежащие науке. Так что не следует теперь позволять им удрать с поля боя, где они традиционно стремились драться. Они действительно предлагают свою космологию и биологию. И та и другая, однако, лживы.

С утешением у науки дело обстоит труднее. В отличие от религии, она не способна предложить людям, понесшим утрату, радостного воссоединения с любимыми на том свете. Человек, с кем в нашем мире обошлись несправедливо, не может с научной точки зрения предвкушать сладкое возмездие своим обидчикам после смерти. Тут можно было бы возразить, что раз (как я сам полагаю) идея загробной жизни иллюзорна, то и утешение, которое она дает, дутое. Однако это не обязательно так: ложные убеждения могут быть столь же утешительны, как и верные, лишь бы тот, кто их придерживается, никогда не узнал правды. Но раз утешение обходится столь недорого, то в ответ наука может похвастаться другими дешевыми паллиативами – скажем, обезболивающими препаратами: иллюзорно или нет обеспечиваемое ими улучшение самочувствия, но они реально работают.

Зато если говорить о воодушевлении, то здесь наука поистине в своей стихии. Во всех великих религиях есть место для благоговения, для исступленного восторга перед чудом и красотой творения. И ощущение этого пробегающего по спине холодка, этого перехватывающего дыхание трепета, почти преклонения, когда грудь полнится изумлением перед непостижимым, современная наука вполне в состоянии вам предоставить. Да так, как святые и провидцы и вообразить не могли. От того факта, что в наших объяснениях, в нашем понимании Вселенной и жизни нет места сверхъестественному, благоговение никак не уменьшается. Совсем наоборот. Достаточно бегло взглянуть в микроскоп на мозг муравья или в телескоп на давным-давно существовавшую галактику с миллиардом миров, чтобы все хвалебные псалмы показались убогими и местечковыми.

Итак, когда мне заявляют, будто наука или какая-то ее область – например, теория эволюции – просто одна из религий ничем не лучше прочих, обычно я отрицаю это с негодованием. Но я стал задаваться вопросом, не ошибочна ли подобная тактика. Быть может, правильнее было бы с благодарностью признать справедливость обвинения и потребовать для науки соответствующего количества часов на уроках религиозного воспитания. И чем больше я об этом думаю, тем больше осознаю, какой великолепный прецедент можно было бы создать. Поэтому я хочу немного поговорить о религиозном воспитании и о том, какое место могла бы занять в нем наука.

Среди многообразных задач, что могут быть поставлены перед религиозным образованием, найдется, вероятно, и такая: поощрять детей к размышлениям о глубоких вопросах бытия, побуждать их подняться над будничными заботами повседневности и задуматься о мире sub specie aeternitatis.

Наука может предложить такой взгляд на жизнь и Вселенную, который, как я уже отметил, с точки зрения благоговейного поэтического вдохновения далеко превосходит любое из противоречащих друг другу утверждений мировых религий и любую из их разочаровывающе недавних традиций.

Например, какой ребенок на уроке религиозного воспитания не придет в восторг, если нам удастся донести до него хотя бы примерное представление о возрасте Вселенной? Давайте представим себе, что в момент смерти Христа новость об этом событии стала распространяться во все стороны от Земли с максимально возможной скоростью. И как же далеко дошли эти ужасные вести к нашему времени? Согласно специальной теории относительности, они ни при каких обстоятельствах не могли распространиться более чем на одну пятидесятую размера нашей Галактики, что составляет менее одной тысячной расстояния до ближайшей соседней галактики во Вселенной, насчитывающей сотни и сотни миллионов галактик. Если говорить о Вселенной в целом, то ей ничего не остается, кроме как быть равнодушной к Христу – к его рождению, его страданиям, его смерти. Даже такая знаменательная новость, как возникновение жизни на Земле, успела бы разнестись только по небольшому скоплению галактик. А ведь по земным меркам это событие произошло так давно, что если вы представите время, прошедшее с тех пор, в виде длины своих распростертых рук, то история всей человеческой культуры упадет пылинкой с кончика вашего пальца при одном прикосновении пилки для ногтей.

Излишне говорить, что такая важная составляющая истории религии, как теория разумного замысла, не осталась бы обделена вниманием на моих уроках религиозного воспитания. Дети увидели бы завораживающие чудеса мира живых существ, рассмотрели бы как дарвинизм, так и его креационистские альтернативы и сделали бы выводы сами. Думаю, если предъявить детям доказательства, то им не составит труда прийти к правильным выводам.

Кроме того, интересно было бы преподавать более одной теории сотворения мира. Так вышло, что в нашей культуре преобладает иудейский миф о творении, который сам основывается на соответствующем вавилонском мифе. Существует, разумеется, бесчисленное множество других, и, пожалуй, всем им следует уделить равное количество учебных часов (правда, тогда почти не останется времени на изучение всего остального). Насколько я понимаю, в Индии есть люди, верящие, будто мир был создан в гигантской маслобойке, а некоторые нигерийские народности считают, что Бог сотворил мир из муравьиных экскрементов. Разве у этих историй не столько же прав на учебные часы, сколько у иудеохристианского мифа об Адаме и Еве?

Вот и все насчет сотворения мира, теперь перейдем к пророкам. Комета Галлея всенепременно вернется в 2061 году. Библейские или дельфийские пророчества и близко не претендуют на подобную точность. Что касается астрологов и толкователей Нострадамуса, то они опасаются связывать себя фактологическими предсказаниями и вместо этого прячут свое шарлатанство за дымовой завесой туманных формулировок. В прошлом считалось, что появление кометы предвещает бедствия. Астрология играет важную роль во многих религиозных традициях, например в индуизме. Говорят, будто звезда привела трех волхвов к колыбели Иисуса. Мы могли бы предложить детям представить себе, каким мог быть физический маршрут этого предполагаемого звездного влияния на людские дела.

Кстати говоря, в рождественские дни 1995 года на радио Би-би-си шла возмутительная передача, в которой принимали участие астроном, епископ и журналист, отправленные с миссией пройти путем трех волхвов. Положим, присутствие там епископа и журналиста (оказавшегося к тому же религиозным писателем) еще можно понять, однако участница-астроном была вроде бы уважаемым автором в своей области и тем не менее ввязалась в это! Всю дорогу она говорила, чего ждать от Сатурна с Юпитером, когда они восходящи по отношению к Урану или что-то еще в таком же духе. На самом деле в астрологию она не верит, но одна из проблем заключается в том, что к астрологии в нашей культуре принято проявлять терпимость, а то и смотреть на нее отчасти как на развлечение: дело доходит до того, что даже ученые, не верящие астрологическим прогнозам, часто думают, будто это просто безобидная забава. Я же, напротив, отношусь к астрологии очень серьезно, считаю ее крайне вредной, поскольку она подрывает основы рационального мышления, и был бы рад услышать о кампаниях, направленных против нее.

Когда речь на уроке религиозного воспитания зайдет о морали, то наука, думается мне, мало что сможет тут сказать, поэтому вместо науки я предложил бы обсудить рационалистическую этику. Существуют ли, по мнению учащихся, абсолютные стандарты хорошего и плохого? Если да, то откуда они берутся? Можно ли сформулировать полезные и эффективные принципы, позволяющие отличить хорошее от плохого, – вроде «Поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой» или «Наибольшее благо для наибольшего числа людей» (что бы под этим ни подразумевалось)? Какими бы ни были ваши личные этические убеждения, небесполезно будет поинтересоваться у эволюциониста, откуда происходит нравственность: как человеческий мозг приобрел свою склонность к этике и морали, к ощущению того, что правильно, а что – нет.

Должны ли мы считать человеческую жизнь важнее любой другой? Следует ли воздвигать нерушимую стену вокруг вида Homo sapiens, или же стоит обсудить, не существуют ли и другие виды, имеющие право на наше гуманистическое сочувствие? Надо ли, к примеру, разделять убеждения лобби, провозглашающего «право на жизнь» и оценивающего жизнь человеческого зародыша с развитием на уровне червя выше жизни шимпанзе, способного думать и чувствовать? На каком основании мы выстраиваем забор вокруг Homo sapiens – даже вокруг кусочка эмбриональной ткани? (Идея не слишком здравая, если задуматься с точки зрения эволюции.) В какой момент нашего происхождения от общего с шимпанзе предка возникла вдруг эта ограда?

Если же от этики перейти к последним временам, к эсхатологии, то из второго закона термодинамики нам известно, что вся сложность, вся жизнь, весь смех и вся печаль – все стремительно несется к общему выравниванию, чтобы в конце концов превратиться в холодное ничто. Всё на свете – и мы в том числе – это лишь временные локальные завихрения на пути великого всемирного падения в бездну единообразия, и ничего тут не поделаешь. Мы знаем, что Вселенная расширяется и, вероятно, будет расширяться вечно, хотя и не исключено, что она может начать сжиматься. Известно нам также, что, какова бы ни была судьба Вселенной, Солнце поглотит Землю примерно через шестьдесят миллионов веков.

Само время началось в какой-то определенный момент и, быть может, в какой-то момент закончится, а может, и нет. Кое-где время, вероятно, уже встало: такие места, где случились небольшие локальные перебои со временем, называются черными дырами. По-видимому, законы, по которым существует Вселенная, едины на всем ее протяжении. Почему? Могут ли они быть иными в этих странных местах? Если рассуждать чисто умозрительно, то время может начинаться заново – с новыми законами физики и новыми физическими постоянными. Высказывалось правдоподобное предположение, что вселенных на самом деле много – и каждая настолько плотно изолирована от остальных, что они для нее не существуют. По мнению физика-теоретика Ли Смолина, между вселенными может даже идти дарвиновский отбор.

Итак, наука могла бы неплохо зарекомендовать себя на поприще религиозного образования. Но этого было бы недостаточно. Полагаю, что некоторое знакомство с Библией в версии короля Иакова необходимо каждому, кто хочет понимать отсылки к ней, встречающиеся в английской литературе. Библии (вместе с «Книгой общих молитв») уделено пятьдесят восемь страниц в Оксфордском словаре цитат. Больше только у Шекспира. Я действительно думаю, что не иметь никакой библейской культуры – несчастье для детей, желающих читать английских классиков и понимать происхождение таких выражений, как «сквозь тусклое стекло»[184], «всякая плоть – как трава»[185], «не проворным достается успешный бег»[186], «глас вопиющего в пустыне»[187], «пожнут бурю»[188], «среди чужих хлебов»[189], «в Газе, на мельнице, средь узников в цепях»[190], «утешители Иова» и «лепта вдовицы».

Теперь хочу вернуться к обвинению, будто наука – это просто вера. В своем крайнем варианте – с которым мне часто приходится сталкиваться и как ученому, и как рационалисту – оно утверждает, что у ученых и у самих не меньше фанатизма и нетерпимости, чем у верующих. Иногда в этих претензиях бывает крупица истины, но в роли нетерпимых фанатиков мы, ученые, сущие дети. Мы довольствуемся тем, что спорим с несогласными. Мы не убиваем их.

Но мне хотелось бы отвергнуть даже и менее серьезное обвинение – в чисто словесном фанатизме. Одно дело – быть сильно, даже страстно убежденным в том, о чем ты много размышлял и доказательства чего изучил. И совсем, совсем другое – испытывать твердую уверенность в том, что пришло к тебе в виде внутреннего озарения или же пришло в виде озарения кому-то другому в стародавние времена, а затем было освящено традицией. Нет ничего общего между убеждениями, которые человек готов защищать при помощи фактов и логики, и верой, поддерживаемой всего-навсего традициями, властью или «откровением». Наука основывается на рациональных убеждениях. Наука – не религия.