Временно покинув старейший из университетов англоязычного мира, я ступаю на территорию, несомненно, величайшего из них с трепетом и смирением. И название моей лекции, которое я – возможно, необдуманно – сообщил организаторам много месяцев назад, отнюдь не помогает мне унять этот трепет. Всякий, кто публично принижает религию, сколь бы деликатным ни старался он быть, может затем ждать писем с самыми беспощадными угрозами. Однако сам факт, что религия порождает такие страсти, уже привлекает внимание ученого.

Та особенность религии, которая привлекает мое внимание как дарвиниста, – это ее безудержная расточительность, ее нелепо показная барочная бесполезность. Если дикое животное регулярно тратит свое время на некую бессмысленную деятельность, естественный отбор будет благоприятствовать конкурентам, посвящающим то же самое время заботам о собственном выживании и размножении. Природа не позволяет впустую убивать время. Безжалостный утилитаризм всегда берет верх, даже если это порой неочевидно.

Я дарвинист, изучающий поведение животных, – этолог, последователь Нико Тинбергена. Так что не удивляйтесь, если я буду говорить о животных (следовало бы добавить «не являющихся людьми», поскольку не существует такого разумного определения понятия «животные», которое не подходило бы и нам тоже). Хвост самца райской птицы может показаться сумасбродством, но, будь он менее экстравагантен, его обладатель был бы оштрафован самками. То же самое касается времени и труда, которые самец шалашника вкладывает в постройку своего шалаша. «Муравление» – странная привычка некоторых птиц, таких как сойки, «окунаться» в муравейник, по-видимому, побуждая муравьев забираться в перья. Никто доподлинно не знает, какая от нее польза: возможно, это гигиеническая процедура, способ очистить оперение от паразитов. Но я хочу сказать, что неясность некоторых деталей не препятствует – и не должна препятствовать – дарвинистской уверенности в том, что «муравление» почти наверняка зачем-то нужно.

Такая самоуверенная позиция провоцирует полемику – по крайней мере здесь, в Гарварде, – и вы, вероятно, слышали о той ни на чем не основанной клевете, что называет гипотезы о функциональности непроверяемыми «сказками Киплинга». Это утверждение настолько смехотворно, что единственная причина, по которой оно широко распространилось, – агрессивная пропаганда, исходящая, как ни прискорбно, из Гарварда. Чтобы проверить гипотезу о функции некоего поведения, достаточно просто создать экспериментальные условия, в которых либо такое поведение невозможно, либо его результаты сводятся на нет. Позвольте мне привести простой пример проверки гипотезы о функциональности.

В следующий раз, когда вам на руку сядет комнатная муха, не смахивайте ее сразу: посмотрите, что она делает. Вам не придется долго ждать, прежде чем она молитвенно сложит свои передние лапки, а затем станет яростно тереть их друг о друга – это выглядит как ритуал избавления от чего-то омерзительного. Таков один из мушиных способов умываться. Другой способ – обтирать заднюю ногу о крыло, находящееся с той же стороны. А еще – тереть друг о друга либо заднюю и среднюю ноги, либо среднюю и переднюю. Мухи так подолгу занимаются своим туалетом, что любому дарвинисту ясно: это необходимо для выживания. Тем более – и парадокс здесь лишь кажущийся – подобное гигиеническое поведение с высокой вероятностью может стать причиной гибели мухи. Если, к примеру, поблизости окажется хамелеон, то умывание будет последним, что муха сделает в своей жизни. Глаза хищников часто настроены только на движение. Неподвижную мишень они не замечают, а то и вовсе не видят. Летящую мишень трудно поймать. При виде шевелящихся лапок умывающейся мухи у хищника активируются детекторы движения, но сама муха остается неподвижной мишенью. Тот факт, что мухи проводят очень много времени за умыванием, хотя оно столь опасно, говорит в пользу его громадной ценности для выживания. И эту гипотезу можно проверить.

Удобной схемой эксперимента будет «сопряженный контроль». Подберите подходящую пару мух, поместите их на небольшом пространстве и наблюдайте. Всякий раз, как муха А начнет умываться, спугивайте обеих мух, чтобы они взлетели. Два часа, проведенных в таком режиме, муха А не будет умываться вообще. А вот муха Б успеет неплохо умыться, ведь ее спугнут с места столько же раз, сколько и муху А, но вне всякой связи с ее умыванием. Затем проведите обеих мух через ряд сравнительных испытаний. Ухудшились ли летные качества мухи А из-за грязных крыльев? Оцените эти качества и сравните их с таковыми для мухи Б. Вкусовые рецепторы мух находятся на лапках, и разумно предположить, что, «умывая ноги», муха прочищает свои органы чувств. Сравните пороговую концентрацию сахара, которую способны почувствовать муха А и муха Б. Сравните их подверженность заболеваниям. В качестве заключительного теста сравните уязвимость обеих мух для хамелеона.

Повторите эту процедуру со множеством мушиных пар и проведите статистический анализ, сравнив каждую муху А с соответствующей ей мухой Б. Я голову готов прозакладывать, что у мух А хотя бы одно важное для выживания качество будет значительно ослаблено. Моя уверенность покоится исключительно на дарвинистской убежденности в том, что естественный отбор не позволил бы мухам тратить столько времени на какую-либо деятельность, не будь та полезной. Это не «сказка Киплинга», мои рассуждения абсолютно научны и полностью проверяемы[178].

Религиозное поведение двуногих обезьян отнимает уйму времени. Оно требует громадных ресурсов. На строительство средневекового собора могли быть потрачены сотни человеко-веков. Духовная музыка и религиозная живопись в значительной степени узурпировали таланты Средневековья и Возрождения. Тысячи, если не миллионы людей погибли, зачастую пойдя перед этим на пытку, чтобы сохранить верность какой-то определенной религии, мало чем отличавшейся от навязываемой альтернативы.

Хотя в разных культурах детали различаются, не известно ни одной культуры, где в той или иной форме не практиковались бы трудоемкие, дорогостоящие, провоцирующие вражду и препятствующие размножению религиозные обряды. Все это огромная загадка для всякого, кто рассуждает как дарвинист. Разве религия априори не вызов, не пощечина дарвинизму, не требует какого-то своего объяснения? Почему мы молимся и позволяем себе совершать затратные действия, которые во многих случаях поглощают нашу жизнь более или менее полностью?

Быть может, религия – недавний феномен, возникший уже после того, как естественный отбор оказал на наши гены почти все свое влияние? Ее повсеместность противоречит любому примитивному варианту такого предположения. Тем не менее у этой идеи есть одна разновидность, защита которой будет сегодня моей главной целью. Предрасположенностью, сформированной естественным отбором у наших предков, была не религия сама по себе. Та предрасположенность давала какие-то иные преимущества и лишь по случайности проявляется в виде религиозного поведения. Мы поймем такое поведение, только дав ему другое название. И снова для этолога удобно обратиться к жизни не являющихся людьми животных.

Так называемая иерархия доминирования была впервые открыта на примере «порядка клевания» у кур. Каждая курица выясняет, кого она могла бы побить в драке, а кем будет побита сама. В устоявшихся иерархических структурах явные драки наблюдаются редко. Группы кур, чей состав не менялся и у которых было время определить порядок клевания, откладывают больше яиц, чем это происходит в курятниках с постоянно варьирующим составом обитательниц. Отсюда можно заключить, что явление иерархии доминирования дает некие «преимущества». Но это так себе дарвинизм, ведь иерархия – признак группы. Общая продуктивность может иметь значение для фермеров, но естественному отбору на нее плевать.

С точки зрения дарвиниста, вопрос «Какой ценностью для выживания обладает иерархия доминирования?» неправомерен. Правильный вопрос: «Какова ценность для выживания особи в том, чтобы уступать более сильным курам и наказывать более слабых за недостаточную уступчивость?» Дарвинистские вопросы должны учитывать тот уровень, на котором возможна наследственная изменчивость. Склонность к агрессии или к подчинению у отдельных кур – подходящий объект для рассмотрения, поскольку особи различаются или вполне могут различаться по этому показателю генетически. А такие феномены, как иерархия доминирования, свойственные группам, сами по себе не подвержены наследственной изменчивости, поскольку у групп нет генов. Ну или по крайней мере вам придется как следует попотеть, доказывая, что – в некоем особенном смысле – свойства групп тоже могут быть предметом наследственной изменчивости. Можете попробовать привлечь сюда понятие, которому я дал название «расширенный фенотип», но я слишком скептически настроен, чтобы сопровождать вас в этом теоретическом путешествии.

Клоню я, конечно же, к тому, что такое явление, как религия, может напоминать иерархию доминирования. «Какова ценность религии для выживания?» – вопрос, вероятно, некорректный. Не исключено, что правильнее будет задать его в таком виде: «Какой ценностью для выживания обладает некая пока точно не установленная особенность поведения или психологическая характеристика, которая при определенных обстоятельствах проявляется как религия?» Прежде чем получить возможность разумно ответить на вопрос, мы должны его переформулировать.

Должен вначале отметить, что некоторые другие дарвинисты взялись за этот вопрос в его исходном виде и указали на непосредственные эволюционные преимущества не столько психологических предрасположенностей, порой по случайности проявляющихся как религия, сколько религии как таковой. Существуют немногочисленные доказательства, что религиозные верования служат профилактикой заболеваний, связанных со стрессом. Доказательства не очень сильные, но в самом факте нет ничего удивительного. Немаловажная часть врачебной помощи заключается в утешении и подбадривании доктором пациента. Мой врач, например, отнюдь не занимается наложением рук, однако бессчетное количество раз мои незначительные недуги мгновенно проходили от одного ободряющего звука его голоса и вида уверенного, обрамленного стетоскопом умного лица. Эффект плацебо хорошо изучен. Доказано, что бутафорские, не содержащие никаких лекарств таблетки могут заметно улучшить состояние больного. Именно поэтому при испытании новых лекарств обязательно предусматривается наличие контрольной группы, принимающей бутафорские препараты. По той же причине возникает иллюзия эффективности гомеопатических средств, хотя они настолько разбавлены, что содержание активного вещества в них равняется его количеству в плацебо, а именно – нулю молекул.

Что, если религия также служит аналогом плацебо, продлевающим жизнь за счет снижения стресса? Возможно, хотя на пути этой теории встанет немало скептиков, отмечающих, что зачастую религия не ослабляет стресс, а, наоборот, усиливает. Как бы то ни было, мне кажется, что одним эффектом плацебо невозможно объяснить повсеместную, всеохватную тягу людей к религии. Не думаю, что религия возникла среди наших предков как успокаивающее средство, продлевавшее им жизнь. Эта теория кажется мне слишком мелкой для поставленной задачи.

В некоторых теориях эволюционное объяснение совсем отсутствует. Я говорю об утверждениях типа «Религия удовлетворяет наше любопытство относительно вселенной и нашего места в ней» или «Религия утешает: люди боятся смерти, и религия привлекает их обещаниями вечной жизни». Возможно, эти заявления отчасти верны с психологической точки зрения, но дарвинистским объяснением их не назовешь. Дарвинистская версия данной теории о страхе смерти могла бы звучать так: «Те, кто верит в загробную жизнь, обычно позже других выясняют, есть ли она на самом деле». Может, так, а может, нет – не исключено, что перед нами еще одна версия теории о стрессе и плацебо, но я не собираюсь ее здесь развивать. Единственное, что я хочу сказать: дарвинисты должны всегда ставить вопрос таким образом. Утверждения психологов о том, приятными или неприятными находят люди какие-либо верования, представляют собой предварительные, но не исчерпывающие объяснения.

Дарвинисты придают большое значение различию между предварительным и окончательным. Предварительные вопросы могут завести нас в такую область, как анатомия нервной системы или физиология. В предварительных объяснениях нет ничего плохого. Они нужны, и они научны. Но сегодня меня интересуют дарвинистские окончательные объяснения. Если нейробиологи – скажем, канадец Майкл Персингер – обнаружат в головном мозге «божий участок», мы, дарвинисты, захотим понять, почему этот участок возник в ходе эволюции. Почему наши предки, имевшие генетическую предрасположенность к появлению «божьего участка», выживали успешнее, чем их соперники, у которых такая предрасположенность отсутствовала?

Некоторые якобы исчерпывающие объяснения оказываются на поверку – или откровенно являются – утверждениями, основанными на теории группового отбора. Групповой отбор – это спорная идея, будто дарвиновский отбор идет на уровне групп особей точно таким же образом, как он происходит на уровне особей внутри группы.

Предлагаю вашему вниманию вымышленный пример, показывающий, на что могла бы быть похожа теория группового отбора применительно к религии. Поклоняющееся крайне агрессивному «богу войны» племя побеждает в схватке с соседним племенем, которое молится богам, призывающим к миру и гармонии, или же вообще обходится без богов. Непоколебимо уверенные в том, что смерть на поле брани обеспечивает им прямую дорогу в рай, воины бесстрашны в сражении и охотно расстаются с жизнью. Таким образом, племена с определенной формой религиозности чаще побеждают в междоусобных войнах, угоняют скот соседей и забирают их женщин в наложницы. Подобные успешные племена отделяют от себя дочерние, которые, откочевав, делятся опять, производя все больше новых племен, поклоняющихся тому же божеству. Обратите внимание, что это отличается от утверждения о выживании идеи воинственной религии. Идея, конечно, выживает, но в данном случае главное – выживание народа, ее придерживающегося.

Против теорий группового отбора существуют серьезные возражения. Будучи сам активным участником этой дискуссии, я поостерегусь садиться на своего любимого конька, дабы не ускакать на нем слишком далеко от сегодняшней темы. Кроме того, в литературе много путаницы между настоящим групповым отбором, подобным описанному в гипотетическом примере с «богом войны», и тем, что называют групповым отбором, но что на деле оказывается либо родственным отбором, либо реципрокным альтруизмом. Также встречается неразбериха с такими понятиями, как «отбор среди групп» и «отбор среди особей, идущий в особых условиях, связанных с жизнью группами».

Те из нас, кто отрицает групповой отбор, всегда готовы признать, что в принципе он может иметь место. Проблема в том, что при противопоставлении отбору на уровне индивидуумов – когда, допустим, групповым отбором пытаются объяснить самопожертвование отдельных особей – индивидуальный отбор, по-видимому, более эффективен. Так, в нашем воображаемом племени мучеников один-единственный эгоистичный воин, предоставивший героическую гибель своим соратникам, окажется – благодаря их отваге – на победившей стороне. Однако в отличие от них он останется в живых, окруженный множеством женщин, и по сравнению с павшими товарищами будет в заметно более выигрышном положении для того, чтобы передать свои гены потомству.

Теории группового отбора, пытающиеся объяснить самопожертвование особей, уязвимы из-за наличия оппортунистов внутри групп. Если между двумя обсуждаемыми уровнями отбора возникнет конфликт, то разрешится он, скорее всего, в пользу индивидуального отбора, поскольку тот идет с большей скоростью. Существуют математические модели, убедительно показывающие, что при соблюдении специальных условий групповой отбор мог бы работать. Не исключено, что случай с религиями в человеческих племенах представляет собой как раз пример таких особенных условий. Это интересная теория, но я не буду обсуждать ее здесь подробно.

Предпочту вернуться к идее с перефразированием вопроса. Я уже привел пример с порядком клевания у кур. Следующий же аргумент настолько важен для поддержки моей мысли, что, я надеюсь, вы простите мне еще один пример, взятый, убедительности ради, из мира животных. Мотыльки часто летят на огонь свечи, и это не выглядит случайностью. Прилагая массу стараний, они бросаются в пламя, как будто добровольно восходя на жертвенный костер. Легко назвать подобное поведение «самосожжением» и размышлять, по какой такой странной причине естественный отбор мог его закрепить. Я же предлагаю, прежде чем приступать к поиску разумного ответа, по-другому задать сам вопрос. Перед нами – не самоубийство. То, что выглядит самоубийством, возникает как непреднамеренный побочный эффект.

Искусственный свет появился в ночной темноте сравнительно недавно. До этого единственными источниками света в ночи были луна и звезды. Поскольку для нас они находятся в оптической бесконечности, идущие от них световые лучи параллельны, и их идеально использовать в качестве компаса. Как известно, насекомые, чтобы лететь точно по прямой, ориентируются по небесным телам[179]. Тот же ориентир – только с обратным знаком – может использоваться и для возвращения в укрытие после вылета за пропитанием. Нервная система насекомого приспособлена для выработки временных правил поведения, примерно таких: «Держать курс, чтобы лучи света попадали в глаз под углом 30°». А поскольку глаза у насекомых фасеточные, на практике для этого нужно просто лететь так, чтобы свет все время попадал в один и тот же определенный омматидий[180].

Однако правильная работа такого светового компаса всецело зависит от того, что небесное тело находится в оптической бесконечности. Иначе лучи будут идти не параллельно, а расходиться подобно спицам в колесе. Нервная система, следующая правилу лететь под углом 30° к свече, неизбежно приведет мотылька в пламя по точной логарифмической спирали.

В среднем это правило все равно полезно. Мы не замечаем сотен бесшумно и успешно летящих к своей цели мотыльков, руководимых светом луны или яркой звезды, а то и огнями далекого города. Мы видим только тех, что сгорают в наших светильниках, и задаем неправильный вопрос: что побуждает мотыльков покончить с собой? А следовало бы спросить: почему нервная система заставляет их передвигаться под неизменным углом относительно световых лучей (тактика, которую мы замечаем, только когда она дает сбой)? Стоило перефразировать вопрос – и тайна пропала. Говорить здесь о самоубийстве было изначально неправомерно.

Давайте опять-таки применим полученный урок к религиозному поведению. В мире мы видим огромное количество людей – во многих регионах достигающее 100 %, – чья вера решительно противоречит как доказуемым научным фактам, так и конкурирующим религиям. Они не только верят, но затрачивают массу времени и ресурсов на дорогостоящие действия, совершаемые из-за этой веры. За веру умирают и убивают. Подобное поведение поражает не меньше, чем «самосожжение» мотыльков. Мы озадаченно спрашиваем: зачем? И снова я считаю, что мы, вероятно, неправильно ставим вопрос. Религиозное поведение может оказаться осечкой, досадным побочным продуктом некой более глубинной психологической особенности, которая когда-то, при других обстоятельствах, приносила пользу.

Какой могла быть эта психологическая наклонность? Что в данном случае служит аналогом полезного ориентира вроде параллельных лунных лучей? Я сделаю одно предположение, но хочу подчеркнуть, что оно не более чем пример того класса явлений, о которых идет речь. Общий принцип правильной постановки вопроса беспокоит меня здесь больше, чем какой-либо конкретный ответ.

Моя собственная гипотеза касается детей. Наше выживание больше, чем у какого-либо другого вида, зависит от знаний, накопленных предыдущими поколениями. Дети, в принципе, могут и на собственном опыте убедиться, что не следует плавать в кишащей крокодилами реке. Но, выражаясь мягко, преимуществами при отборе будет обладать ребенок, мозг которого подчиняется простому практическому правилу: верь всему, что говорят старшие. Слушайся родителей, слушайся старейшин, особенно когда они говорят серьезным угрожающим тоном. Подчиняйся беспрекословно.

Естественный отбор сформировал детские мозги предрасположенными доверять всему, что говорят родители и старшие соплеменники. И сама эта особенность делает ребенка уязвимым к заражению вирусами мышления. По вполне достойным, связанным с выживанием причинам мозг ребенка нуждается в том, чтобы доверять родителям и другим взрослым, которых родители велели слушаться. Отсюда автоматически вытекает неспособность отличить хороший совет от плохого. Ребенок не в состоянии понять, что «Не купайся в кишащей крокодилами Лимпопо» – это хороший совет, а «В полнолуние нужно принести в жертву богам козу, иначе будет засуха» – плохой. Оба высказывания звучат одинаково достоверно. Оба поступают из авторитетного источника и произносятся торжественным, серьезным тоном, вызывающим уважение и требующим повиновения.

То же относится к суждениям об устройстве мира, Вселенной, о морали и человеческой природе. И конечно же, достигнув зрелости и сам став родителем, ребенок не менее солидным тоном перескажет все услышанное – мудрость вперемешку с глупостью – собственным детям.

Исходя из этой модели, следует ожидать, что в различных регионах мира, наряду с благотворными крупицами народной мудрости вроде той, что полезно удобрять поля навозом, из поколения в поколение не менее истово будет передаваться вера во всевозможные произвольные, не имеющие фактического основания убеждения. Следует также ожидать, что подобные не подкрепленные фактами предрассудки будут со сменой поколений эволюционировать: либо в силу случайного дрейфа, либо за счет механизмов, аналогичных дарвиновскому отбору. В результате у разных групп людей в конце концов разовьются варианты верований, значительно отличающиеся от общего первоисточника. В условиях географического разделения по прошествии определенного времени из одного исходного языка образуются новые. То же самое верно и для передающихся из поколения в поколение традиционных верований и запретов – в силу легкости, с какой детский ум поддается программированию.

Должен снова подчеркнуть, что гипотеза о программируемости головного мозга детей – лишь один возможный пример такого рода. Суть истории про мотыльков и свечу куда более общая. Как дарвинист я предлагаю семейство гипотез, объединенных одним: они не спрашивают, какова ценность религии для выживания, вместо этого они задают вопрос: «Каким образом в нашем дикарском прошлом нам помогало выжить обладание мозгом, сегодня, в цивилизованные времена, проявляющим религиозные наклонности?»[181] И следует добавить, что подобному заражению бывают подвержены не только детские мозги, но и взрослые тоже – особенно если их уже подготовили в детстве. Обаятельные проповедники способны распространять свои идеи повсюду, напоминая больных, распространяющих инфекцию.

Пока что моя гипотеза предполагала только, что головной мозг (в особенности детский) уязвим для «инфекций». О том, какие именно вирусы будут его заражать, не было сказано ни слова. В каком-то смысле это и неважно. Все, во что ребенок уверует достаточно сильно, он передаст своим детям – а значит, и будущим поколениям. Перед нами что-то вроде негенетической наследственности. Кто-то скажет, что это не гены, а мемы. Сегодня я не собираюсь потчевать вас меметической терминологией, но мне важно обратить ваше внимание на то, что о генетической наследственности речи не идет. Согласно данной теории, генетически наследуется только склонность детского мозга верить всему, что говорят. Это как раз и делает его подходящим транспортным средством для негенетически наследуемых черт.

Раз бывает негенетическая наследственность, то может ли существовать и негенетический дарвинизм? Вирусы, пользующиеся уязвимостью детских мозгов, попадают туда по чистой случайности? Или же некоторые выживают успешнее других? Вот тут-то и выходят на сцену теории, которые я прежде отклонил как предварительные, а не окончательные. Учитывая, что страх смерти свойственен каждому, идея бессмертия приживется в качестве вируса мышления лучше, чем альтернативная мысль, что смерть просто гасит нас, как свечу. И наоборот: мысль о посмертном наказании за грехи выживет не потому, что она нравится детям, а потому, что взрослые находят ее полезной для контроля над детьми. Важно отметить, что здесь мы говорим о ценности для выживания не в нормальном дарвинистском смысле выживания генов. Это вовсе не обычные дарвинистские рассуждения о том, почему некий ген лучше выживает в генофонде по сравнению с аллелями-конкурентами. Речь идет о фонде идей и о причинах, по которым какая-то идея выживает лучше по сравнению со своими соперницами. Я затем и употребил слово «мем», чтобы лучше передать мысль о выживании – или вымирании – идей, входящих в некий общий пул.

Давайте вернемся к азам и вспомним, как именно происходит естественный отбор. Необходимое условие для него – наличие точно самовоспроизводящейся информации, существующей в альтернативных, конкурирующих друг с другом версиях. Прибегну к терминологии из книги «Естественный отбор» Джорджа Уильямса и буду называть их кодексами. Образец кодекса – ген: не молекула ДНК как таковая, а содержащаяся в ней информация.

Биологические кодексы, то есть гены, переносятся внутри организмов, на чьи свойства – фенотипы – отчасти влияют. Гибель организма влечет за собой уничтожение всех содержащихся в нем кодексов, если только он не успел переправить их в другой организм в процессе размножения. Отсюда неизбежно следует, что гены, оказывающие благотворное действие на выживание и размножение тех организмов, внутри которых находятся, станут преобладать в мире – за счет генов-соперников.

Хорошо известным примером негенетического кодекса могут служить так называемые «письма счастья», передающиеся по цепочке. Впрочем, «по цепочке» – неудачное выражение. Оно слишком линейно: не передает взрывного, экспоненциального характера распространения. Так же неудачно и по той же самой причине названа цепная реакция, происходящая в атомной бомбе. Давайте представим себе «письмо счастья» как почтовый вирус и посмотрим на это явление глазами дарвиниста.

Предположим, вы получили по почте письмо, которое просто гласит: «Сделайте шесть копий данного письма и разошлите шестерым друзьям». Если вы покорно выполните указание и ваши друзья тоже, равно как и друзья ваших друзей и так далее, то письмо распространится экспоненциально, и мы вскоре окажемся по колено завалены его копиями. Разумеется, большинство людей не станут подчиняться столь прямолинейному, неприкрытому приказанию. Но теперь представьте, что в послании говорится следующее: «Если вы не перешлете копию этого письма шести друзьям, то будете прокляты, на вас наведут порчу и вы умрете молодым в мучениях». Большинство людей по-прежнему не будут отправлять писем, но какое-то заметное количество, вероятно, отправят. Даже довольно малой доли хватит, чтобы запустить процесс.

Обещание награды может быть эффективнее, чем угроза наказанием. Все мы наверняка получали письмо, написанное чуть более замысловатым стилем, которое предлагало выслать небольшую сумму денег людям, уже находящимся в списке, с тем чтобы впоследствии, когда экспоненциальное распространение письма примет совсем уж взрывной характер, мы получили миллионы долларов. Мы вольны сколько угодно недоумевать, кто же может попасться на подобную удочку, но факт остается фактом: многие попадаются. «Письма счастья» циркулируют – нам это известно из опыта. Никакие гены тут не задействованы, и однако почтовые вирусы демонстрируют самые настоящие эпидемиологические свойства: в том числе сменяющие друг друга волны инфекций, прокатывающиеся по всему миру, и эволюцию новых мутантных штаммов первоначального вируса.

Итак, повторю еще раз: урок, который можно извлечь отсюда для понимания религии, заключается в том, что, когда мы задаемся дарвинистским вопросом «Какова ценность религии для выживания?», мы не обязаны иметь в виду выживание генов. В терминах традиционного дарвинизма этот вопрос означает: «Какой вклад вносит религия в выживание и размножение отдельных верующих людей – а следовательно, и в распространение генетических наклонностей к религии?» Но моя идея состоит в том, что нам вообще не нужно брать в расчет гены. Тут мы хотя бы отчасти имеем дело с неким дарвиновским процессом, с некой эпидемиологической ситуацией, где гены ни при чем – где выживают (или оказываются нежизнеспособными) сами религиозные идеи, напрямую конкурирующие с другими религиозными идеями.

Именно в этом пункте мы расходимся с некоторыми из моих коллег-дарвинистов. Пурист эволюционной психологии придерется к моим словам и возразит как-нибудь так: культурная эпидемиология, дескать, возможна только благодаря наличию у человеческого головного мозга определенных склонностей, возникших в ходе эволюции, причем эволюции генетической. Вы можете предоставить документированные доказательства мировой эпидемии ношения бейсболок козырьком назад, эпидемии моды на мученическую гибель или эпидемии погружательного крещения, но эти негенетические эпидемии обусловлены человеческой склонностью к подражанию. А человеческая склонность подражать нуждается в окончательном дарвинистском – что для нас означает «генетическом» – объяснении.

Ну а я тут, конечно, вернусь к своей теории о детской доверчивости. Напоминаю, что это просто пример той разновидности теорий, которую я собираюсь предложить. Обычный естественный отбор снабжает детские мозги склонностью верить старшим. Самый что ни на есть заурядный, классический дарвиновский отбор генов сообщает мозгу стремление подражать, а следовательно – косвенно – наделяет нас тенденцией распускать слухи, распространять городские легенды и вестись на небылицы из «писем счастья». Но после того, как генный отбор уже соорудил такие мозги, они позволяют возникнуть чему-то вроде нового, негенетического механизма наследственности, который создаст основу для нового типа эпидемий, а может быть, даже и для новой, негенетической разновидности дарвиновского отбора. Я думаю, что религия, наряду с «письмами счастья» и городскими легендами, принадлежит к группе явлений, объясняемых этой негенетической эпидемиологией с вероятной примесью негенетического дарвиновского отбора. Если я прав, то религия не обладает ценностью ни для выживания человеческих особей, ни для блага их генов. Если в религии и есть какая-то польза, то только для самой религии.