В мой первый рабочий день я проснулся пораньше. Тихо выбрался из кровати, чтобы не разбудить Дейдре, взял в гардеробной мою самую формальную рубашку, заглянул в спальню Кая и потихоньку спустился на кухню выпить кофе. Я принял душ и побрился еще до рассвета и в шесть утра уже сидел в машине. Первые солнечные лучи уже пробивались сквозь ветки сосен. Выехав из Эшвилла, я задумался о предстоящем дне.

Что принесут эти первые часы в качестве полноценного доктора? Как пройдет знакомство с персоналом и пациентами – людьми, с которыми мне, возможно, предстоит работать всю жизнь?

Пейзажи вокруг шоссе были восхитительны: вековые леса, блистающие утренней росой опушки, извилистые горные ручьи. Казалось, что большой город (так сельские жители этих мест называли Эшвилл) остался на другом конце света. Аппалачи – старые горы, собственно говоря, старейшие на планете. Ущелья вокруг них образовались много миллионов лет назад, а люди живут в этих долинах с незапамятных времен.

В эти бедные края уже начали поступать деньги, и это было заметно: рядом с полуразвалившимися трейлерами стояли совершенно новые постройки, заброшенные участки граничили со стройплощадками. Приток новых денег менял жизнь местного населения к лучшему, но соответствующая инфраструктура не спешила появиться.

Создание первого сельского филиала медицинского центра в Эшвиллле объяснялось именно этим. Клиника Кэйн-Крик получила свое название от близлежащей речки и долины. Это ничем не примечательное небольшое здание, слегка перестроенное для медицинских нужд, притаилось между автозаправкой, баптистской церковью и офисом единственного на всю округу ветврача.

По правде говоря, в свой первый рабочий день я проехал мимо него. А когда я развернулся и запарковал машину, навстречу мне уже шла женщина примерно моего возраста в массивных очках и розовом медицинском костюме. «Вы, должно быть, доктор Гилмер. Добро пожаловать, милости просим!» – сказала она с певучим южным акцентом и расплылась в улыбке.

Я узнал ее по голосу. Это была офис-менеджер Терри Ипполито. Она любезно помогала мне с оформлением документов и составлением графика работы. А сейчас она провела меня через главный вход в приемную, где уже расположились несколько моих будущих пациентов. До открытия клиники оставалось около десяти минут, и они коротали время за чтением местных газет.

«Это Лора, наш администратор», – сказала Терри, кивнув на приветливую женщину за стойкой. Лора помахала мне рукой, в другой руке у нее была телефонная трубка. Я впервые услышал, как она бодро произносит фразу, которую мне предстояло слышать по сотне раз на дню: «Клиника Кэйн-Крик, меня зовут Лора. Слушаю вас».

Терри провела меня в узкий коридор за закрытой дверью, заполненный медсестрами и аппаратурой. «Эти четыре смотровые раньше были гаражом, – сказала она, словно риелтор, показывающий заново перестроенный дом. – А это помещение было кухней».

Мы вышли в холл, едва не столкнувшись с медсестрой, катившей электрокардиограф. Мне пришлось буквально вжаться в стену, чтобы она смогла пройти. «А здесь была столовая. Это ваше хозяйство».

Если это помещение действительно было когда-то столовой, то не больше чем на четверых человек. Каждый квадратный сантиметр площади занимало оборудование: холодильник для вакцин, весы для взвешивания пациентов, шкаф с аккуратно расставленными папками и медицинскими принадлежностями. Мы с Терри занимали практически все свободное место. Я не понимал, как здесь может поместиться кто-то еще ровно до тех пор, пока не вошла дама лет пятидесяти пяти с ухоженным пучком волос на голове.

– Это Робин. Она будет вашей медсестрой, – сказала Лора.

– Голубчик, позвольте, я помогу вам приступить, день сегодня будет напряженный, – отметила Робин. Буквально за несколько секунд она показала мне, как работать с системой электронных медицинских карт.

Душевная и заботливая Робин понравилась мне сразу же. Она жила в этих краях уже несколько десятилетий и производила впечатление местной, хотя на самом деле была родом из Нью-Джерси. Было видно, что у нее дар находить общий язык с людьми. Она была похожа на старейшин церковного прихода моего отца – как и они, умела сблизиться с человеком, оказать ему радушный прием и заставить почувствовать себя непринужденно. Практически сразу я проникся к Робин доверием, понимая, что она поможет устранять небольшие различия между мной и местным населением.

Я не хотел, чтобы меня считали чужаком. В отличие от предыдущего доктора Гилмера, который строил эту клинику своим руками и жил в паре кварталов от нее, я ежедневно приезжал на работу «из-за гор», жил в либеральном Эшвилле, который большинство моих консервативных сельских пациентов считали воплощением зла. Им казалось, что там живут исключительно вольнодумцы и хиппи.

Я вырос в сельской местности и был отнюдь не чужд обоим этим мирам, но в Кэйн-Крик этого пока не знали. Мне было понятно, что нахождение общего языка с местным населением потребует усилий.

Другого врача, который вот уже год принимал пациентов в Кэйн-Крик, я знал еще с ординатуры. Высокий, черноволосый и немногословный Майк Коладонато был духовно развитым человеком, всецело преданным интересам своих пациентов. Но большинство местных жителей относились к нему, как к «парню не из наших», хотя и ценили его отзывчивость и неизменную готовность помочь.

Как и я, Майк ежедневно приезжал на работу из Эшвилла на своей старенькой малолитражке. Однако, в отличие от меня, он не испытывал противоречивых чувств по этому поводу. Когда вскоре после выхода на работу я спросил Майка, не думал ли он переехать в ближайший к клинике городок Флетчер, он рассмеялся. «Да нет конечно! То, что я работаю в деревне, не значит, что и жить я должен там же», – сказал он.

А сейчас он оторвался от своего компьютера в тесном офисе и дал мне пять. «Добро пожаловать на борт, братишка. Твой стол вон там», – сказал он и показал на дальний угол комнаты. Сам Майк разместился у окна и украсил стену своими дипломами и фотографиями жены и сына, ровесника Кая. Они освежали это темноватое и сыроватое помещение, в котором еще и попахивало плесенью. Серый ковролин на полу видывал лучшие времена, а мое рабочее кресло заржавело. Все это напомнило мне страховое агентство, которое было некогда у моего деда в небольшом городке в Джорджии.

Я положил свои вещи и заглянул в общую кухню. Обшарпанный столик, явно перекочевавший из чьего-то подвала, был завален разнообразными снеками не первой свежести. Микроволновка была заляпана жирными пятнами. Но из окна открывался великолепный вид на гору Фасги в лучах утреннего солнца.

По сравнению с горой клиника казалась крошечной, убогой и жалкой. Стоя на этой тесной кухоньке, я ощутил – вдобавок к нервозности, волнению и стремлению поскорее приступить к работе – еще и нечто сродни разочарованию. На мгновение перед моим мысленным взором предстала кипучая деятельность в отделении реанимации, куда, как мне некогда казалось, меня обязательно возьмут работать по окончании медфака. Я смотрел на заросший участок за зданием клиники и думал: «Все эти усилия – медфак, стажировки, ординатура – ради вот этого вот? Обследовать диабетиков в помещении бывшего гаража?»

Но потом я вспомнил Габон и моих тамошних пациентов, фотографии которых я взял с собой, чтобы развесить в смотровых, как смотрели на меня эти люди, когда я лечил их в джунглях. Это была простая безыскусная медицина с использованием самых элементарных лекарств и творческих подходов к решению сложных проблем. Врачует не здание. Врач обязан выполнять свой долг где угодно, будь то коридор заброшенной школы, крыльцо старинной церкви или жилой дом у подножия Аппалачей.

«Это, конечно, не Тадж-Махал. Но это наш дом», – сказал Майк Коладонато, делая последний глоток кофе перед началом рабочего дня.

В тот день моим первым пациентом был завсегдатай клиники Кэйн-Крик.

– Это идеальный способ получить представление о людях, которых мы здесь принимаем, – проговорила Робин, передавая мне распечатку карты мужчины 65 лет с хронической гипертонией. – Не называйте его Уильямом.

– А как нужно к нему обращаться?

– Родственники прозвали его Упрямцем. Он единственный, кто все еще вспахивает свою землю вручную. Ходит с плугом за парой старых мулов.

Первым, на что я обратил внимание, войдя в смотровой кабинет, был запах. Нельзя сказать, чтобы от Упрямца пахло прямо-таки плохо. Просто это был запах, с которым я в жизни не сталкивался. От Упрямца веяло то ли пожаром, то ли кострищем, то ли дымом десяти тысяч курительных трубок. Впоследствии я узнал, что в доме Упрямца постоянно топилась дровяная печка, у которой грела свои больные суставы его жена Эвелин. К тому же он самостоятельно сжигал свой мусор и палил траву на своем участке.

Он был тощ и смугл. Несмотря на августовскую жару, одет в видавший виды рабочий комбинезон и застиранную фланелевую рубашку с закатанными рукавами, из-под которых виднелись натруженные мозолистые руки.

– День добрый! – сказал он, слегка церемонно поднимаясь мне навстречу с сердечной, но несколько скептической улыбкой. Мне сразу стало понятно, что в кабинете врача ему не слишком комфортно.

– На что жалуетесь?

– На кашель. Так что кольните меня пенициллином, и я пошел, – произнес он.

– Ну, это уже немного устарело. Давайте я вас осмотрю для начала, – ответил я с улыбкой.

– Между прочим, это мне ветеринары в детстве прописывали. Лошадиными дозами, и ничего, помогало, – буркнул он.

– А почему пенициллин вам кололи в ветлечебнице? – спросил я.

– Сынок, я ведь вырос в округе Йенси. Там никаких докторов не было.

Я измерил ему пульс и прослушал легкие. Он выглядел на удивление здоровым для его возраста, о чем я ему и сообщил.

– Может, сегодня давление малька повысилось. Поматывало, когда за плугом ходил, – отметил Упрямец.

Я заглянул в его карту.

– Похоже, гипотиазид мы вам уже назначали, – сказал я.

– Да знаю я. Не работает это, – отчеканил Упрямец, подозрительно взглянув на меня.

Зато самому Упрямцу довелось поработать немало. За двадцать минут приема он рассказал мне, что вырос в округе Йенси, а потом переехал в соседний Банкомб и несколько десятилетий выращивал табак на продажу и овощи для собственного прокорма. В конце семидесятых он купил участок земли и по сей день работает на нем вместе с братом. Из западной части Северной Каролины он выезжал всего два раза в жизни и больше не собирается.

– А сюда приехали верхом на муле, да? – спросил я заинтересованно.

Он слегка нахмурился:

– Сынок, на мулах верхом никто не ездит. Это рабочая скотина. Ты у нас, похоже, вообще ничего не знаешь.

Я покраснел. Упрямец был прав. Я ничего не знаю. Ни о нем, ни о жизни в этих краях, а о мулах и подавно.

Извинившись за свою глупую ошибку, я выписал ему другой гипотензивный препарат и предложил зайти провериться через месяц. Он без особого энтузиазма согласился, пожал мне руку и перед уходом вручил стеклянную консервную банку, которая лежала в бумажном пакете у его ног.

– За труды, – сказал он.

– А что это?

– Домашняя закрутка. Тому, другому Гилмеру очень даже нравилось.

Я вырос в сельской местности. Я знал, что такое домашние закрутки. Но то, что было в банке, не имело ничего общего с ярко-желтыми пикулями, которые закатывала в банки моя бабушка. Это была какая-то сероватая субстанция, отдаленно напоминающая засоленные мозги.

Вызвав из глубин памяти остатки южного акцента, я поблагодарил Упрямца, а банку отнес на кухню и присовокупил к коллекции закусок на столе. Я так и не смог заставить себя открыть ее, хотя и пытался сделать это хотя бы из уважения к подарку. Банка оставалась на кухонном столе очень долго.

Следующей на очереди оказалась полная противоположность Упрямцу: дама сорока с небольшим лет в брючном костюме, с дорогой прической и обручальным кольцом с огромным бриллиантом. На Упрямца я потратил лишние пять минут, и женщина была слегка раздражена ожиданием.

«Мне нужно направление к ортопеду. Локоть просто замучил. Даже в теннис играть не могу», – пожаловалась она.

Она рассказала, что живет в этих местах с недавних пор. Ее муж отошел от дел, и они вдвоем переехали в дом своей мечты – особняк с четырьмя спальнями, построенный на месте коневодческой фермы примерно в десяти милях от нашей клиники. «Всем детям хватит места. Другое дело, что они к нам вообще не приезжают», – не умолкала она, пока я обследовал ее локоть.

Я гордился своими познаниями в спортивной медицине, но было ясно, что ей нужен именно специалист. Хотя я мог вколоть ей точно такие же стероиды прямо сейчас и за гораздо меньшие деньги, она хотела на прием к человеку, который занимается исключительно локтями. Я выписал даме направление к спортивному врачу в Эшвилле, и она тут же удалилась. Такое впечатление, что ей просто не терпелось отбыть восвояси. Впоследствии я замечал то же и за другими более состоятельными пациентами клиники. Им было некомфортно дожидаться приема в одном помещении с местными бедняками, вроде парня, которого я принимал после ланча. Ему был 21 год, он восстанавливался после зависимости и вот уже два дня ничего не ел. Он сказал, что почти полгода ничего не употребляет, но с трудом зарабатывает на еду: «Раньше в местном супермаркете консервированный томатный суп стоил доллар тридцать пять, а с прошлой недели стоит уже два доллара. А мне это просто не по карману».

Меня так и подмывало достать из бумажника двадцатку и отдать ему. Он был тощ как щепка, его сердце колотилось как у насмерть перепуганной птички. Он сидел передо мной покорный, как ребенок. Каковым, в сущности, и являлся.

Истории, которые я выслушал в тот день, можно было смело поместить в сборник рассказов о сельской жизни в XXI веке: наркомания и полное избавление от нее, проблемы с перееданием и проблемы с недоеданием, показное богатство и крайняя нищета. Состоятельный юрист с больным сердцем, который помогал местным фермерам судиться с производителем удобрений. Проповедник, зашедший за рецептом на лекарство от диабета с литровой бутылкой сладкого лимонада в руке. Молчаливый полицейский, признавшийся, что испытывает приступы тревоги, но не пожелавший и думать о том, чтобы пойти на прием к «мозгоправу».

Моей последней пациенткой того дня была пожилая женщина в длинном платье и черных кожаных тапочках. Ее беспокоили частые боли в спине, и, исходя из описания симптомов в ее карте, я собирался назначить ей какой-нибудь миорелаксант. Казалось, что это будет самый обычный прием.

Но зайдя в смотровую, я увидел перед собой человека в полном ужасе. Женщина буквально дрожала от страха и глотала воздух ртом. Не сразу, но все же я сообразил – она боится меня.

Я закрыл дверь и присел рядом с ней. «Сосредоточьтесь на своем дыхании, – сказал я как можно мягче и спокойнее. – Все хорошо. Вот, посмотрите на эти фото на стене и постарайтесь сосчитать, сколько на них людей».

Во время обеденного перерыва я развесил в этой смотровой портреты моих близких и фотографии времен моей работы в больнице имени Альберта Швейцера в Габоне. Мне было нужно, чтобы мои пациенты знакомились со мной, а не с моими дипломами, чтобы они знали меня лично, так же как предыдущего доктора Гилмера. Я хотел, чтобы со мной они чувствовали себя спокойно и уверенно.

Очевидно, в данном случае это не получилось.

– Просто не знала, чего и ждать сегодня, – сказала женщина, немного успокоившись. – Понятно, что уже пять лет прошло, но увидела слова «прием у доктора Гилмера» и прямо-таки не поняла, кто войдет в эту дверь.

– А что вы можете рассказать о другом докторе Гилмере? – спросил я.

– О, я его просто обожала. Он был так добр ко мне. Приезжал ко мне на дом, когда у меня не получалось выбраться сюда. Но это было до того, как…

Я ждал, когда она договорит.

– Ну, то есть до того как все это случилось, – закончила она.

Так и в последующие дни я знакомился с людьми, которых лечил доктор Винс Гилмер. Слава богу, мое появление больше не вызывало приступов паники. Таких отношений со своими пациентами я не хотел.

Люди не избегали разговоров о моем предшественнике. Я чувствовал, что им это нужно. Не потому, что они боялись этого или считали его плохим человеком. На самом деле, все обстояло ровно наоборот.

Бывшие пациенты Винса Гилмера обожали его.

С самых первых дней они рассказывали о его неординарных подходах к лечению. Страдающая депрессией женщина сообщила мне, что как-то раз Винс вывел ее из смотровой на получасовую прогулку искать четырехлистный клевер. «Он действительно прислушивался ко мне, – пояснила она. – От врача я такого не ожидала. Думала, он с ходу назначит мне какой-нибудь антидепрессант, как делали все остальные. А тут я ползаю туда-сюда по траве и ищу листики на счастье. И вот ведь какое дело – мне действительно полегчало. Я думала, это какой-то цирк, но мне стало лучше».

Строительный рабочий рассказал мне, что Винс изменил график работы клиники. Она открывалась в семь утра и закрывалась в восемь вечера, чтобы работающие могли попасть к врачу. «Я вообще никогда не понимал, почему медучреждения открыты, только когда ты должен быть на работе», – заметил он.

Фермер рассказал, что как-то раз, когда у него совсем не было денег, Винс согласился принять оплату за прием в виде пакета помидоров и дюжины початков кукурузы. Другие пациенты поведали, что порой Винс вообще отказывался брать с них деньги.

Судя по всему, Винс очень старался интегрироваться в местное общество. Он регулярно посещал игры бейсбольной команды местной средней школы, а с детишками помладше бесплатно занимался физкультурой. По четвергам Винс и его жена Кэти часто ходили на сельские танцы, а по выходным обычно устраивали вечеринки с пивом и музыкой для друзей и соседей.

Пациенты отзывались о нем, как о свойском парне, этаком деревенском здоровяке, улыбчивом и снисходительным к ошибкам. Ему нравилось крепко приобнять человека, и он часто поступал так со своими пациентами, если они не возражали.

Мне бы и в голову не пришло обниматься со своими пациентами. Будущих медиков с самого начала учат соблюдать профессиональную дистанцию. Но восторженные отзывы пациентов об открытости и дружелюбии Винса привели меня к мысли о том, что, скорее всего, они нуждались именно в таком подходе. Винс не приезжал в Кэйн-Крик на работу – он поселился в этих краях и стал частью местной жизни.

В первые месяцы я завидовал этому. Я полюбил своих пациентов, но на первых порах чувствовал себя чужим в их среде. Было понятно, что мне еще далеко до простонародного обаяния, с которым занимался своей работой другой доктор Гилмер.

В Аппалачах все определяется горами. Ты либо поднимаешься в гору, либо спускаешься с нее, живешь на этой стороне горы или на другой. Я абсолютно точно жил на другой стороне горы. И порой мне было стыдно уезжать в конце дня в мой уютный пригород Эшвилла.

Вместе с тем предаваться сомнениям и самокритике мне было некогда. Моя жизнь менялась на глазах. В День благодарения появилась на свет наша дочь Лея, и мы с Дейдре готовили место для нее в нашем стометровом домике. Ежедневно по возвращению домой я снимал свой белый халат, переодевался в старые джинсы и футболку и принимался за ремонтные работы, одновременно стараясь развлекать Кая. Я получил лучшую работу в своей жизни, но двое детей, долги по кредитам и домашний ремонт оставили нас с Дейдре без гроша в кармане.

К тому же я снова занялся преподаванием на первом курсе медицинского факультета эшвиллского филиала Университета Северной Каролины. В этом уникальном учебном заведении было покончено с архаичной системой поочередного преподавания учебных дисциплин. Мы видели свою задачу в том, чтобы одновременно знакомить студентов со всеми дисциплинами и привлекать их к практической работе в лечебных учреждениях. В основу учебной программы было положено дело. От учащихся требовалось активное отношение к учебе.

В Кэйн-Крик моей первой практиканткой стала студентка по имени Лора Коун. Я сразу же понял, что эта чертовски умная, невозмутимая, профессиональная и готовая учиться девушка станет хорошей поддержкой в работе.

Это было прекрасно еще и потому, что все мы учились ориентироваться в радикально меняющейся ситуации со здравоохранением. Вскоре после вступления в должность президент Обама провозгласил своим приоритетом номер один принятие «Закона о доступном медицинском обслуживании», который должен был позволить десяткам тысяч людей впервые в жизни получить медицинскую страховку.

Но пока этот законопроект ожесточенно обсуждался в Конгрессе, мы жили в другом мире. Лора столкнулась с тем, что уровень медицинского обслуживания зависел от наличия у человека страховки. Мы относились ко всем одинаково, но доступность услуг и лекарств целиком и полностью определялась социально-экономическим положением пациента. По своей сути эта система служила самым обеспеченным, а не самым незащищенным.

И как объяснить это студентам, не растоптав их идеализм?

Однажды, посмотрев, как я учу незастрахованную пациентку справляться с мучительными болями в колене, Лора возмутилась: «Но это же неправильно!» Несчастная женщина уже много лет мечтала о протезировании коленного сустава, но не попадала под программу бесплатной медицинской помощи неимущим и не могла позволить себе купить даже самую бюджетную медицинскую страховку. С больной ногой ей было трудно работать, а я мог предложить только временные меры: лед, ибупрофен и инъекции стероидов.

В Кэйн-Крик проблемы здравоохранения предстали передо мной во всей своей красе. У меня были пациенты по программе бесплатной медицинской помощи неимущим, пациенты с дорогими индивидуальными страховками и пациенты, никогда в жизни не платившие страховым компаниям. У меня были и пациенты, уже много лет ждавшие чего-то вроде «Закона о доступном медицинском обслуживании», и пациенты, категорически возражавшие против его принятия. Как ни странно, наиболее яростными противниками этого закона были как раз те, кто выиграл бы от него больше других.

– Ну и что вы думаете по поводу этого бреда с государственной медициной? – спросил меня 55-летний кровельщик Уэйн Уотсон в разгар дебатов в Конгрессе. Он страдал диабетом и постоянно нуждался в инсулине, поэтому расширение программы бесплатной медицинской помощи было бы ему крайне полезно.

Я всегда старался отвечать на этот вопрос тактично и честно, проявляя уважение к взглядам пациентов и не стесняясь однозначно выражать собственные. В тот день со мной была Лора, и я чувствовал себя обязанным служить ей примером. Мне не хотелось выглядеть медицинским роботом. Винс Гилмер им точно не был. Я хотел, чтобы мои пациенты видели во мне не только врача, но еще и человека. А для этого мне нужно было делиться своими мыслями так же открыто и честно, как и они.

– Ну, мне кажется, что право на медицинскую помощь относится к основным правам человека, – ответил я. – Я считаю, что она должна быть доступна каждому, и мой долг сделать так, чтобы в наших местах это стало реальностью. Думаю, многим людям этот закон пойдет на пользу – они получат больше услуг, при этом налоги не увеличатся.

Распространяться на эту тему я не стал. Я достаточно быстро усвоил, что даже намек на передовые взгляды сделает меня в глазах местных жителей социалистом или свихнувшимся либералом из Эшвилла.

Каковым я в какой-то мере и являлся.

Но я так же быстро понял, что, если буду уважительно относиться к своим пациентам и прислушиваться к ним, мои политические взгляды станут им совершенно безразличны. Будучи непредубежденными людьми, они чтили многообразие мнений и догадывались, что, несмотря на мечты об электромобиле, а не о громадном внедорожнике, в душе я простой парень из Теннесси с единственной реальной целью – заботиться об их здоровье. Они понимали, что в первую очередь я хочу, чтобы они не болели. Я же осознавал, что они называют меня социалистом шутки ради и покатятся со смеху, если я предположу, что они состоят в Чайной партии.

Незадолго до Рождества, когда горы уже покрылись снегом, Уэйн снова пришел ко мне на прием. Он широко улыбался.

– А у вас сегодня хорошее настроение, – сказал я.

– Рождество на подходе, док, – ответил он и развернул перед моим лицом эшвиллскую городскую газету. На первой полосе красовалось фото, на котором Кай, Лея и я стояли у рождественской елки вместе с тогдашним губернатором Северной Каролины, республиканцем Пэтом Маккрори. – Я так и знал, что вы – республиканец! – сказал Уэйн с торжествующим видом.

Я улыбнулся и поблагодарил его. Точно так же я говорил «спасибо» десяткам других пациентов, которые подшучивали надо мной, когда выгружали в клинике рождественские вкусняшки. Я никому не сказал, что на самом деле мы оказались на рождественском приеме у губернатора случайно и что после этой фотографии я долго излагал ему свои взгляды на реформу здравоохранения.

Эти люди все еще не знали моего истинного «я». Но это не имело значения, потому что на первом году работы в Кэйн-Крик я убедился в главном: моим пациентам нужен человек, который серьезно относится к их здоровью и выслушивает их. Их слишком часто обманывали, и они уже не верили благим намерениям. Они ценили реальные дела – выписанный рецепт, процедуру УЗИ или дополнительные пятнадцать минут моего пристального внимания. Они нуждались в заботе и добром слове врача, которому можно доверять и даже считать его другом.

Именно поэтому они так любили другого доктора Гилмера. Он был своим. Он посещал их на дому. Он помнил их дни рождения. Он был врачом детской футбольной команды и не просил за это платы. На фоне всего этого тот факт, что сейчас он сидит в тюрьме за убийство, был просто непостижим.

Весь первый год работы в Кэйн-Крик я замечал нечто необычное – казалось, что отца убил не Винс Гилмор, а кто-то еще. Мои пациенты как будто не хотели или не могли поверить в то, что их добрый доктор совершил зло. Когда я время от времени спрашивал их об этом, они, как правило, замыкались в себе.

«Мне просто непонятно. Он же был не из таких», – сказал мне один из местных старожил.

«Стараюсь не задумываться об этом, – ответил другой пациент. – Просто вспоминаю человека, который мне очень помог. Иду к вам на прием и все еще надеюсь увидеть его».

В апреле, когда зацвели цветы, у нас начались проблемы с мышами. Кэйн-Крик стоит в окружении лесов и полей, и клиника стала привлекать этих мелких грызунов. Такие гости нам были не нужны.

Мы перепробовали все: вызывали дератизаторов, ставили мышеловки, отремонтировали стены и двери клиники. И все равно – каждое утро мы убеждались, что на кухне побывали мыши. А Лора однажды увидела одну в приемной.

Не зная, что делать, я в один прекрасный день рассказал об этой проблеме пациентке. Далеко не первой попавшейся – мне не хотелось делать эту мышиную историю достоянием гласности. Но Терри Уорли можно было доверять. Эта приветливая добросердечная женщина была офис-менеджером клиники при Винсе Гилморе и к тому же его близким другом. Я подумал, что, если раскрою ей эту тайну, она может рассказать о моем предшественнике.

– А, и у нас была та же проблема, – проговорила она, когда я простукивал молоточком ее колени, проверяя рефлексы. – Противная мелюзга.

– И что вы делали? Как вы их истребляли?

– Никак. Винс не разрешал их убивать, – сказала она.

– Вы шутите?

– Нет, нисколько. Он не разрешал их травить. Накупил целую кучу щадящих мышеловок, они туда попадали, а он потом относил их обратно в поля.

Этот образ не выходил у меня из головы весь год. Убийца, отбывающий пожизненный срок, бережно держит в руках мышку, а потом выпускает ее в поросшее травой поле.

Я был просто обязан узнать больше.