Южнокорейский фильм «Паразиты» режиссера Пон Чжун Хо получил в 2020 году премию «Оскар» в номинации «Лучший фильм». Это кино не для слабонервных. В одном из эпизодов человек скрывается от коллекторов и годами живет в подвальном бункере без окон. В другой сцене сильный ливень затапливает по грудь квартиру бедной семьи, оставив ее без средств к существованию. Сидя в общей ванной на унитазе, из которого хлещут мутные потоки, дочь зажигает сигарету.
Попавших в отчаянные обстоятельства героев объединяет связь с преуспевающим семейством Пак. Госпожа Пак, закинув голые ноги на спинку переднего сиденья машины, обсуждает по телефону предстоящую вечеринку и легкомысленно радуется прошедшему дождю. Потом она с отвращением морщится, потому что ее шофер дурно пахнет: из-за потопа он остался без крова и провел ночь в убежище. Зрители тем временем морщатся, глядя на ее беспечную черствость.
«Паразиты» переключаются между комедией и гротеском и прожектором высвечивают классовое неравенство — то самое, которое, как опасаются критики, укрепится и станет казаться естественным из-за генетических исследований общества и поведения. В конце концов, отец семейства Пак — чистейший образчик меритократического идеала. Он много часов трудится в технологической компании, а потом возвращается домой к жене и двоим детям. В его разговорах с женой люди, которые водят машины богачей и едут домой на метро, выглядят отталкивающими чужаками, пахнущими старой репой. Паки до неприличия не замечают ни собственных многочисленных привилегий, ни ежедневного унижения подчиненных. Как удобно и приятно было бы им слышать, что — «согласно науке» — слуги неполноценны «от природы».
Здесь на сцену выходит призрак евгеники: генетику будут использовать для утверждения «иерархии человеческих существ по присущей им ценности», а на основе этой иерархии возникнет «неравенство в распределении свобод, ресурсов и благополучия»[378]. Первое — сердце евгенической идеологии. Второе — последствия евгенической политики.
Десятилетиями такие ученые, как я, — специалисты по влиянию генетики на социальное поведение, разделяющие при этом эгалитарные ценности, — пытаются бороться с этим призраком и объясняют, чего нам делать не следует. Многие из этих аргументов уже были затронуты в книге. Не следует считать генетическое воздействие детерминирующим. Не следует отказываться от изменения общества средствами социальной политики. Не следует путать ценимые обществом результаты с ценностью самого человека. Но если использовать генетические исследования не для подпитки евгенической идеологии и политики, что в таком случае с ними делать?
Можно спрятать эти исследования под ковер и игнорировать большой объем примечательно последовательных научных данных, лишь бы не выпустить из бутылки джинна евгеники. Это будет сродни ошибочной идеологии «расовой слепоты» — веры, что расовая власть и расизм просто исчезнут, если их не замечать, как некоторые не различают цвета. Более вероятно, однако, что неумение увидеть системную силу, порождающую неравенство, позволит ей и дальше действовать под прикрытием нейтральной пассивности. Для построения справедливого общественного устройства нужна не цветовая слепота, а антирасизм[379]. Аналогичным образом заявление о том, что генетические различия между людьми не имеют значения, не ослабит влияния генома, а вот неспособность признать в генетической лотерее системную силу, создающую неравенство, поможет евгенической идеологии добиться цели и сохранить эти неравенства как «естественные», не подвергнув их критическому анализу. Построение справедливого социального порядка требует антиевгеники, а не слепоты, благодаря которой не видны гены. Мы обязаны ответить на вопрос, поднятый социологом Рухой Бенджамин: «Как взять науку и технику на вооружение в борьбе за свободу?»[380]
Идеологи евгеники имеют фору: они уже целое столетие рассказывают, как с помощью генетики подпитывать иерархию и политику притеснения. У нас, антиевгеников, впереди много работы, поэтому в последней главе книги я хочу начать беседу о том, что значит быть активным антиевгеником в науке и политике, и предложить пять общих принципов.
1. Перестать тратить впустую время, деньги, талант и инструментарий, которые можно использовать для улучшения жизни.
2. Применять генетическую информацию для расширения возможностей, а не для классификации людей.
3. Применять генетическую информацию для достижения справедливости, а не для исключения.
4. Помнить, что удачливый не значит хороший.
5. Думать, как бы ты поступил, если бы не знал, кем станешь.
Разбирая эти принципы, я буду сравнивать три позиции. Первая, евгеническая, — это видеть в генетических причинах свидетельство естественного, природного характера социального неравенства. Генетическую информацию о человеке можно использовать для более эффективного встраивания его в этот порядок. Сторонники второй позиции, которую я называю геномной слепотой[381], считают генетические данные помехой социальному равенству и поэтому возражают против любого их использования в политике и науках об обществе. При любой возможности они стремятся не знать: ученым не надо исследовать генетические различия и их связь с неравенством в обществе, а другим людям не следует использовать полученные данные для каких-либо практических целей. Этим подходам можно противопоставить предложенную мной третью, антиевгеническую позицию, которая не препятствует изучению генетики и нацелена на использование этой науки для уменьшения неравенства в распределении свобод, ресурсов и благополучия.
Евгеника: ссылаться на генетическое воздействие для отрицания возможности улучшить жизни людей.
Геномная слепота: игнорировать генетические различия, даже если это приводит к растрате ресурсов и замедлению научного развития.
Антиевгеника: использовать генетические данные для ускоренного поиска эффективных мер улучшения жизни и сокращения неравенства.
Все наследуется. Два десятилетия назад этот факт в такой формулировке был предложен Эриком Теркхаймером в качестве «первого закона психогенетики»[382]. Это подозревали уже не одно десятилетие. Стоит еще раз процитировать прославленного эволюционного биолога Феодосия Добржанского: «Люди имеют разные способности, силу, здоровье, характер и другие качества, важные с точки зрения общества. Существуют веские — хотя и не абсолютно убедительные — доказательства, что вариативность всех этих черт отчасти обусловлена генетикой. Заметьте: обусловлена, а не закреплена и не предопределена»[383].
Доходы, уровень образования, субъективное восприятие благополучия, психические заболевания, проживание в хорошем районе, баллы на тестах когнитивных способностей, исполнительная функция, упорство, мотивация и любознательность — все эти параметры наследуются, но это не означает, что их нельзя улучшить и укрепить благоприятной средой. Можно.
В то же время из-за наследуемости этих качеств значительное количество исследований в области наук об обществе, призванных выявить конкретные среды для внедрения новых мер, оказывается пустой тратой времени и денег. Это происходит потому, что их дизайн основан на корреляции между каким-то аспектом поведения и функционирования человека с каким-то аспектом среды, который создает биологический родственник, например родитель, без поправки на тот факт, что родственники могут напоминать друг друга как раз потому, что они имеют общие гены. Изъян в методологии, наверное, был бы простителен, если бы эти дисциплины могли похвастаться стремительным прогрессом в разработке успешных программ улучшения жизней детей. Но этого нет.
Изменения реальны. Мы живем в мире, где не хватает времени, денег на науку, талантливых и подготовленных ученых, политической воли что-то делать. Неправильные выводы имеют последствия: усилий и средств может не хватить для чего-то другого. Из-за неспособности даже рассмотреть ту роль, которую генетика играет в дальнейшей судьбе детей, мы сознательно раз за разом обрекаем себя на непредсказуемые ошибки. Это вопиющая расточительность.
Ученые и политики, придерживающиеся антиевгенических взглядов, должны быть озабочены уменьшением неравенства, вызванного разным генетическим риском, в том числе в области здоровья и благополучия. Для достижения этой цели потребуется разработать эффективные вмешательства по улучшению жизни. Как я подробно рассказала в главе 9, генетические данные могут стать важнейшим инструментом, снабжая нас фундаментальными знаниями о связи между конкретной средой и результатами и помогая оценить, послужат ли принимаемые меры нуждам тех, кто больше всех рискует «генетически». (Я поставила это слово в кавычки, потому что, как я уже неоднократно повторяла, генетические различия между людьми могут быть связаны с результатом посредством социальных механизмов. Тем не менее измерение ДНК позволяет ученым увидеть аспект риска, который в противном случае мог бы остаться незамеченным.)
Чтобы науки об обществе приняли вызов и реально улучшили жизни людей, надо положить конец «молчаливому сговору» игнорировать ДНК как одну из ключевых причин различия в человеческих судьбах.
Евгеника: распределять людей по социальным ролям и позициям на основе генов.
Геномная слепота: делать вид, что все с одинаковой вероятностью могут достичь любых социальных ролей или позиций, если учесть средовые факторы.
Антиевгеника: использовать генетические данные для максимального повышения реальной способности человека добиться желаемых социальных ролей и позиций.
«Все будут знать, кто ты такой и что собираешься делать. Мне от этого просто жутко… Мир, где людей сортируют по врожденным способностям, прямо как в “Гаттаке“»[384]. Это мрачное предсказание социолога Кэтрин Блисс в интервью MIT Technology Review касалось все большей доступности полигенных индексов, связанных с существенными для общества результатами, например образованием или криминальным поведением. «Гаттака» — это, конечно, фильм 1997 года с изобретательным названием из букв, обозначающих азотистые основания ДНК. Итан Хоук сыграл в нем амбициозного космонавта, которого «приземлили» за генетическую непригодность. После выхода «Гаттаки» на экраны Хоук женился на другой звезде этого фильма, Уме Турман, а студенты, участники семинаров и журналисты начали без конца задавать вопросы о том, не приведет ли очередное исследование в области психогенетики к созданию антиутопии.
Хотя никто пока не предлагает делить детей по генетической «пригодности» на основе полигенных баллов, некоторые известные психогенетики уже намекали на возможное применение этих показателей для образовательного и профессионального отбора. Наиболее видный среди них — психолог и психогенетик Роберт Пломин, сделавший долгую и славную карьеру на близнецовых исследованиях и полигенных индексах. В книге Blueprint, например, он пишет, что «по защищенной паролем ссылке на сайте компании, работающей с частными лицами, могут быть доступны сертифицированные наборы полигенных баллов, важных для профессионального отбора в целом и для конкретных должностей»[385]. Отбирать абитуриентов в учебные заведения и кандидатов на вакантные должности на основе измерений ДНК было бы, однако, ошибкой и эмпирически, и с точки зрения морали.
На практике нам пришлось бы столкнуться с масштабом воздействия полигенных баллов на конкретного человека. В контексте социальных исследований они бывают невероятно полезны, так как способны объяснить 10% дисперсии сложного результата, например достигнутого уровня образования, что сопоставимо с эффектом других переменных, которые обычно используют в этих дисциплинах, например дохода семьи. Выводы таких исследований касаются средних результатов людей с низкими и высокими полигенными баллами. Спрогнозировать среднее значение для группы гораздо проще, чем предсказать результаты конкретного человека, именно потому, что оно «сглаживает» все особенности и счастливые случайности, которые делают нашу жизнь непредсказуемой. Диагностические тесты — аналогичные домашним для определения беременности или лабораторным для выявления стрептококковой ангины — на индивидуальном уровне намного точнее любого полигенного индекса. А ведь в контексте отбора надо будет дополнительно учитывать другие данные о человеке, например его оценки, результаты экзаменов, опыт работы[386].
Но даже если бы полигенные индексы предсказывали судьбу намного точнее, все равно не следовало бы распределять людей по ролям и позициям в обществе исходя из измерений генотипа.
Давайте вернемся к примеру с поиском ассоциаций в кулинарных книгах, который я привела в главе 3. Вы собираете рейтинги на Yelp для всех ресторанов в городе, сопоставляете их со всевозможными особенностями рецептурных карт в этих ресторанах и получаете набор небольших корреляций между элементами рецепта («добавить тмин») и высоким рейтингом заведения. На основе этих корреляций можно вычислить «поликулинарный индекс», после чего проанализировать с его помощью меню будущего ресторана и присвоить ему балл исходя из наличия элементов, коррелирующих с хорошим рейтингом. Это будет, конечно, аналог полногеномного исследования с вычислением полигенного индекса.
Теперь представьте, что инвесторы начинают требовать полирецептурные индексы и предоставляют финансирование только в том случае, если предложенный проект превышает некоторый пороговый показатель. Это породит петлю обратной связи: параметры, статистически связанные с одним из показателей успеха в определенное время и в определенном месте, окажутся связанными с успехом еще больше, потому именно они будут вознаграждены возможностями и деньгами. Другие рестораны не получат даже шанса.
Из описанной петли обратной связи возникает «оружие математического поражения» — его еще называют алгоритмом угнетения[387]. Во многих отраслях уже сейчас используют прогностические инструменты для автоматизации индивидуального подхода. Instagram♦[388] и Google показывают нам таргетированную рекламу, исходя из демографических параметров, активности в социальных сетях, поисковых запросов, истории покупок. Проценты по ипотеке определяются алгоритмами, предсказывающими выплату кредита. Полиция выбирает районы для усиленного патрулирования по данным о прошлых преступлениях, о наличии баров, школ, ресторанов с едой навынос и даже о погоде. Наконец, в системе уголовной юстиции автоматические оценки риска используют при принятии решений о залоге, вынесении приговора и условно-досрочном освобождении[389]. Проблема в том, что эти объективные и нейтральные с виду алгоритмы способны закреплять социальные неравенства.
Превосходный пример — коммерческий алгоритм прогнозирования, с помощью которого крупные медицинские системы выявляют пациентов, нуждающихся в дорогих и редких программах ухода при высоком риске. В 2020 году в Science была опубликована разоблачающая статья. Ученые сравнили пациентов с одинаковым показателем риска, но разной расовой самоидентификацией. Как выяснилось, при любом балле пациенты, считавшие себя темнокожими, были гораздо менее здоровы, чем пациенты, которые идентифицировали себя как светлокожие. Дело в том, что темнокожее население в среднем имеет худший доступ к здравоохранению, меньше им пользуется и, следовательно, требует меньших расходов. Для алгоритма, однако, сумма, уже потраченная на медицинскую помощь, является беспристрастным показателем здоровья человека, и поэтому он недостаточно хорошо выявляет темнокожих пациентов, которым был бы полезен такой уход. Институционализированный расизм, ведущий к расовому неравенству в здравоохранении, оказался встроен в алгоритм, из-за которого меньше темнокожих получили необходимую дополнительную помощь. Именно так «технология и наука умышленно или неумышленно отражает и воспроизводит социальную иерархию»[390].
Как и другие прогностические алгоритмы, полигенные индексы предсказывают будущее на основе информации о прошлом. Полигенный индекс для уровня образования, успехов в учебе и профессии улавливает любую наследуемую характеристику, которая коррелировала с данным результатом в изученной выборке, а также любую характеристику родителей, которая коррелировала с результатами детей в этой выборке. Когда индекс начинают использовать для классификации людей, он, как и любой другой подобный алгоритм, оказывается уязвим и может начать воспроизводить социальные иерархии, в том числе те, которые без «нейтральной» маски ДНК показались бы нам откровенно нечестными.
Например, мы сочли бы неправильным оценивать семейный доход ради того, чтобы не допустить в вуз бедных абитуриентов на том основании, что они с меньшей вероятностью его окончат. Независимо от прогностической ценности социально-экономического статуса родителей, у них нет ни власти над этим параметром, ни свободы действий. Семейный доход действительно связан с окончанием колледжа, но это проблема, нуждающаяся в решении, и неравенство, которое надо устранить, а не повод еще больше изолировать бедных учеников. Кроме того, как я писала в главе 9, исследования троек «родители — потомок» показали, что полигенный индекс отчасти улавливает средовые преимущества, коррелирующие с родительскими генами. Выбирать учащихся на основе измерений ДНК — это отчасти выбирать их на основе социально-экономического положения семьи.
К сожалению, многие ученые, говорящие о полигенных баллах, активно принижают эту опасность. Так, Роберт Пломин в книге Blueprint заявляет, что полигенные индексы особенно полезны для образовательного и профессионального отбора благодаря большей объективности и непредвзятости. «Нельзя подделать или подготовить свою ДНК», — поясняет он. Консервативный писатель Чарлз Мюррей утверждает нечто подобное в авторской статье в The Wall Street Journal[391] и называет полигенные индексы неуязвимыми для расизма и других предубеждений. Это неправда. Полногеномные исследования улавливают любые ассоциированные с образовательными исходами гены независимо от того, какие социальные механизмы привели к возникновению этой связи. Эти механизмы могут быть для нас как приемлемы (например, более длительное образование получают дети, которых интересует учеба), так и неоднозначны и произвольны (например, более длительное образование получают жаворонки). Таким образом, вычисление полигенного индекса по результатам полногеномных исследований и его применение для распределения социальных ролей могут кодифицировать эти произвольные и спорные процессы, скрыть их занавесью «объективного» прогноза.
Как же, учитывая такие опасности, продуктивно использовать полигенные баллы? Давайте вернемся к конкретному примеру — связи между полигенным индексом уровня образования и выбором курса математики в старших классах, о котором я рассказывала вам в главе 7. Учащиеся с более высоким индексом в девятом классе чаще предпочитали геометрию, а не основы алгебры, и этот путь приводил их к освоению исчисления еще в школе. Такие ученики реже бросали математику, когда она становилась необязательным предметом. Что следует сделать с этой информацией?
Евгеники предложили бы проверять ДНК учеников и распределять их по математическим предметам согласно результату: низкий полигенный индекс не давал бы возможности осваивать продвинутый курс математики. Геномные слепцы настаивали бы, что вообще не надо проводить исследований, которые связывают генетику с выбором математических предметов. Антиевгенический вариант — использовать полученные знания и понять: a) как учителям и школам улучшить освоение математики; б) каким образом распределение по учебным трекам укрепляет неравенство между учениками.
Если говорить о первой цели, отсутствие случайного распределения учеников с разными потребностями по учителям и школам является одной из крупнейших проблем, мешающих нам понять, как лучше всего удовлетворить их нужды. Применение стандартизированных тестов для измерения «ответственности» учителя и школы — то есть для выявления тех, кто плохо справляется со своей работой, — вызывает острую критику из-за высокой корреляции между баллами на экзаменах и теми особенностями (например, социально-экономическим положением семьи), которые действуют на ребенка еще до поступления в школу. Распределение учеников по школам происходит не случайным образом и зависит от этого параметра[392]: «хорошие» школы с высокими средними баллами на экзаменах оказываются просто «богатыми» школами с высокой концентрацией состоятельных учеников. (Аналогичная проблема возникает при оценке врачей и больниц, ведь лучший врач не тот, кто не хочет браться за самых тяжелых пациентов.)
Исследователи давно признали, что влияние учебного заведения — проблема запутанная[393], и честное сравнение можно провести только с поправкой на особенности учащихся, в том числе семью, исходный уровень знаний и так далее. Неправильно спрашивать, почему в школе X успеваемость не такая, как в школе Y, потому что ученики могут отличаться по разным параметрам, а не только школой, которую они посещают. Правильный вопрос: «Насколько другой была бы успеваемость конкретного ученика, если бы он ходил в школу X, а не в школу Y?» (Важность контрафактуальных рассуждений для причинных выводов я объясняла в главе 5.)
Пытаясь определить воздействие школы, ученые, педагоги и политики повсеместно учитывают информацию о единственном факторе рождения: социально-экономическом положении ученика. Однако и я, и другие ученые видят, что информация о ДНК ученика в форме полигенного индекса тоже предсказывает результаты и делает это даже лучше. Повторюсь, что это не повод внедрять классификацию на основе полигенных индексов и ограничивать чью-то возможность учиться, однако мы можем количественно оценить, насколько разными будут результаты учащихся с эквивалентными полигенными индексами при посещении разных школ.
В одном исследовании мы обнаружили, что американские школьники с низкими полигенными индексами, связанными с образованием, в среднем реже продолжают учиться математике в старших классах. Тем не менее показатели отсева существенно варьировались. Если родители в школе в основном имеют полное среднее образование, даже при низком полигенном индексе дети берут несколько лет математики после девятого класса. Выяснилось, что в статусных школах эти ученики проявляют в освоении математики примерно такое же упорство, как их сверстники со средними полигенными индексами из менее престижных школ[394].
Наше открытие лишь начало разговора. Почему учащиеся, которые по статистике должны чаще бросать математику, в престижных школах все же этого не делают? Как расширить эту практику, сделать ее доступнее всем ученикам? Путь от первых исследований вроде нашего к полноценной образовательной реформе долог и тернист.
Но хотя это лишь первый шаг, наша работа пролила свет на важную, фундаментальную истину. При той же самой отправной точке в жизни — некой комбинации вариантов ДНК — некоторым людям гораздо лучше других удается развить в себе способность решать математические задачи. Эти навыки потом приносят обильные плоды и влияют на образование, работу, преодоление сложностей в повседневной жизни. Математическая грамотность настолько важна для будущего человека, что возможность учиться ей даже называют гражданским правом[395]. Генетические данные, таким образом, позволили выявить неравенство в средовых возможностях, которое взывает к исправлению.
Аналогичным образом можно найти и другие неравенства. Какие медицинские вмешательства помогают тем, кто в настоящее время имеет наибольший генетический риск неблагоприятных результатов? В каких школах меньше всего проблем с дисциплиной у молодежи, имеющей наибольший генетический риск агрессии, правонарушений и вредных привычек? Какие районы страны представляют собой «зоны возможностей» для детей из семей с низкими доходами и для детей с генетическим риском проблем в школе и психических нарушений? Если ученые возьмут на вооружение первый принцип и начнут пользоваться генетическими данными, мы получим массу ценной информации, чтобы ответить на эти вопросы.
Евгеника: на основе генетических данных не допускать людей к системе здравоохранения, страхованию и так далее.
Геномная слепота: запретить использовать генетическую информацию, но в остальном ничего не менять в этих системах.
Антиевгеника: создать системы здравоохранения, образования, обеспечения жильем, аренды и страхования, в которых будет место каждому независимо от данных генетической лотереи.
В Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене есть модный французский ресторан Vaucluse. Само его название пробуждает в воображении эпитеты вроде «фешенебельный» и «роскошный». Однажды осенним вечером мне и еще немногим ученым довелось там поужинать. Нас пригласил миллиардер-филантроп, сделавший состояние в страховом бизнесе. Беседа получилась оживленной, мы охотно спорили о том, как интерпретировать новые достижения психогенетики. Однако всякое ощущение, что разговор чисто академический, быстро улетучилось, когда инициатор нашей встречи резко рассмеялся и спросил: почему бы ему, главе страховой компании, не заработать с помощью генетики?
Он имел в виду, конечно, что генетические открытия и полигенные индексы можно использовать для более совершенного прогнозирования риска плохого исхода. Людям с высоким риском можно затем повысить взносы или вообще отказать в страховке, и это увеличит барыши. Однако многие рядовые американцы боятся, что такой подход откроет перед ними двери не к большим деньгам, а к финансовому краху. Медицинские расходы, в которые входит стоимость страховки, доплаты и дополнительные услуги и без того стали теперь в Соединенных Штатах ведущей причиной банкротства[396]. Что будет, если страховщик узнает что-то о вашем геноме и взвинтит чек или вообще перестанет с вами работать?
Именно этот страх побудил законодателей принять Закон о запрете дискриминации на основе генетической информации (GINA), который выдержал «заморозку» в конгрессе и был подписан в 2008 году. Он был призван «полностью защитить общественность от дискриминации и уменьшить опасения относительно самой ее возможности, позволяя при этом пользоваться благами генетического тестирования, технологий, исследований и новых видов лечения»[397]. Закон, запретивший использовать генетические данные как повод для дискриминации в области медицинского страхования и трудоустройства и одновременно запретивший работодателям и страховщикам запрашивать и использовать такие данные, — прекрасный пример геномной слепоты. Решения надо принимать так, как будто этой информации нет вовсе или как будто она была, а потом — раз! — и исчезла.
Обеспечить «полную» защиту — благородная цель, но закон получился примечательно ограниченный. Он распространяется только на медицинскую страховку и прием на работу и не затрагивает, например, страхование долгосрочной опеки, страхование жизни, ипотечное страхование, не касается образования, обеспечения жильем, аренды. Спустя десять лет был проведен анализ эффективности правоприменения и выяснилось, что при «большом символическом значении» его практическая ценность оказалась невелика[398]. Первая часть, относящаяся к медицинскому страхованию, «во многом потеряла актуальность» после принятия Закона о доступной опеке (ACA), запретившего страхователям принимать решения на основании состояния здоровья. Вторую часть, регулирующую вопросы трудоустройства, просто редко используют. Некоторые изъяны попытались устранить на уровне штатов. В Калифорнии, в частности, был принят более широкий местный Закон о запрете дискриминации на основе генетической информации (CalGINA), касающийся на этот раз не только медицинского страхования и трудоустройства, но и дискриминации в сфере жилья, образования, ипотечного кредитования и в общественных местах.
В общем контексте законодательных запретов дискриминации и упомянутый закон, и геномная слепота как таковая являются примерами антиклассификационного подхода: генетическая информация, вслед за расой и религиозной принадлежностью, была признана запрещенной характеристикой, которую нельзя использовать в качестве основания для другого отношения[399]. Такой подход основан на модели единообразия гражданских прав: если людей можно дифференцировать по какому-то признаку (темнокожие и светлокожие, мужчины и женщины, христиане и иудеи, носители аллеля APOE e-4 и носители аллеля APOE e-3), формально к ним надо относиться одинаково[400].
Правовед Марк Ротстейн указывает на то, что антиклассификационный характер и геномная слепота Закона о запрете дискриминации вызывает большие проблемы, так как сложно отделить «генетическую» информацию от медицинской и поведенческой, прогнозируемой на основе данных о геноме[401]. До принятия Закона о доступной опеке, защитившего больных людей, страховщики не имели права дискриминировать, например, женщину с мутацией BRCA, у которой еще нет рака молочной железы, но после появления заболевания ей вполне могли поднять взносы или отказать в страховке. Новые меры защиты заболевших реализуемы только в сочетании с обязательным индивидуальным страхованием — без этого среди застрахованных будет слишком мало людей с низким риском, и это подорвет всю экономическую модель. Однако законодательное требование приобретать страховку, мягко говоря, вызывает политические разногласия, подпитывает ультраправое крыло в Республиканской партии (так называемых сторонников чаепития) и на начало 2020 года с трудом выдерживает проверку на конституционность. «Можно ли предотвратить дискриминацию на генетической почве в медицинском страховании, — лукаво интересуется Ротстейн, — если сама система нелогична и несправедлива? К сожалению, нельзя, пока Соединенные Штаты не готовы полноценно заняться более масштабной проблемой доступности здравоохранения»[402].
Альтернативой для антиклассификационного подхода к борьбе с дискриминацией является антисубординационный подход, который сосредоточен на повышении социального статуса определенных групп, подвергающихся маргинализации и притеснению, и на предотвращении появления низшего класса[403]. Этот подход не запрещает относиться к людям по-разному, но дифференциация должна быть положительной. Примером является Закон об образовании лиц с инвалидностью (IDEA). Он подтверждает право ребенка на свободное и надлежащее общественное образование, однако при разработке надлежащих образовательных программ школьная система не только может, но и обязана учитывать особенности ученика в целях подстройки и планирования.
Принцип антисубординации крайне важен для формирования антиевгенической политики не только в образовательной сфере и медицинском страховании, но и в случае других форм страхования, трудоустройства, аренды, обеспечения жильем. Как исторически, так и сегодня евгеники стремятся создать по экономическому и расовому принципу низший, подчиненный класс, навешивая на людей ярлык биологической неполноценности. Для борьбы с этим нужно, таким образом, противодействовать возникновению категории «генетически неполноценных», которые будут лишены доступа к здравоохранению, жилью, аренде или страхованию на основании, например, состояния здоровья и полученного образования, которые сами по себе отчасти являются результатом генетической лотереи. Конкретно в американской системе здравоохранения подлинно антиевгеническим ответом на нарастающую волну генетических открытий должна стать не геномная слепота со строгим запретом на применение генетических данных при сохранении всех других аспектов, а стремление к всеобщему здравоохранению, к которому будет иметь доступ каждый независимо от того, какие гены (и какая среда) ему выпали.
Евгеника: считать генетическое воздействие на интеллект свидетельством того, что некоторые люди от природы имеют больше достоинств.
Геномная слепота: следовать логике меритократии, но игнорировать при этом роль генетической удачи в формировании навыков и поведения, которые считаются достойными одобрения.
Антиевгеника: признать в генетике одну из случайностей судьбы, подрывающих логику меритократов, которая приписывает достижения и неудачи успехам в учебе.
Нам говорят, что в Америке господствует меритократия. В этом термине, который буквально означает «власть достойных», слышится еще и отголосок слова «аристократия» — «власть лучших». В нем заложена идея, согласно которой элиту общества — людей, имеющих власть, влияние, богатство и престиж, — следует избирать по их достоинствам. Меритократия выглядит привлекательно по сравнению с жесткой классовой или кастовой системой, где доступность учебных заведений, рабочих мест и социальных ролей жестко привязана к происхождению. Мой отец рос в городке автофургонов в Техасе и стал офицером ВМС США. Мои дедушки и бабушки не учились в колледже, а я получила ученую степень. Такие истории про сбывшуюся «американскую мечту» помогают подпитывать и поддерживать миф, что в нашей стране может преуспеть любой независимо от того, кем он родился.
Когда критики затрагивают идею меритократии, они заявляют обычно, что в Америке ее не хватает. В 2019 году разразился скандал: нескольких голливудских актрис и просто богатых родителей арестовали за подкуп спортивных судей и подтасовку экзаменов. Они хотели устроить отпрысков в элитные университеты. Это трагикомический пример ситуации, когда высшие классы воспроизводят сами себя с помощью явного жульничества в якобы меритократическом соревновании, но даже без прямого обмана и взяток состоятельные ученики с низкими баллами SAT все равно имеют больше шансов окончить колледж, чем бедные с высокими баллами. И скандалы, и статистика говорят об одном: американское общество далеко от заявленных идеалов.
Но даже если нам когда-нибудь удастся целиком устранить неравенство результатов, связанное с рождением в обеспеченной и привилегированной семье, случайность все равно останется: удача начнет зависеть от генов. Они влияют не только на стандартные тесты и баллы IQ. Даже так называемые черты характера — упорство, стойкость, находчивость, мотивированность, любознательность и любые другие некогнитивные навыки — не дадут освободиться от генетики. У людей нет достоинств, на которые не повлияли бы гены, которые не были бы привязаны к биологии.
Из-за повсеместного генетического воздействия те навыки и виды поведения, которые сегодня связаны с образовательным и экономическим успехом, очень сложно считать достоинствами в смысле меритократии. Посмотрите на словарное определение английского слова merit.
1) а) (уст.) положенная награда или наказание;
б) качества поступка, которыми определяются заслуги человека;
в) достойное похвалы свойство, добродетель;
г) характер или поведение, заслуживающее награды, почестей и уважения; достижение;
2) духовная заслуга за праведные деяния, которая обеспечивает преимущества в будущем.
«Добродетель». «Духовная заслуга». «Праведные деяния». «Характер». «Поведение, заслуживающее награды». В бытовом смысле слово merit имеет четкий нравственный оттенок. Когда словом, подразумевающим моральные заслуги, описывают качества, на основе которых человеку предоставляют престижную роль в обществе, навыки и поведение могут слиться с человеческим характером и ценностью.
Соединение биологии с добродетелью, праведностью и моральными достоинствами человека — это евгенический подход. Говорить, что кто-то заслуживает больше власти, ресурсов, свободы и благополучия, потому что он родился с определенным генотипом, — это и есть антиэгалитаризм.
Геномная слепота, однако, заставляет принять логику меритократии, согласно которой существуют «достойные» люди, заслуживающие большего, и можно не разбираться с ролью генетического везения в возникновении тех межчеловеческих различий, которые воспринимаются как достоинства. Такое отношение подкрепляет ложное представление, что те из нас, кто «преуспел» в капитализме XXI века, обязаны своим успехом прежде всего собственному труду и усилиям, а не случайному везению при рождении — как средовому, так и генетическому.
Правильной реакцией на евгенику, таким образом, было бы не избегание любого обсуждения генов, а скорее отказ от мысли, что Америка является и вообще могла бы быть меритократией того рода, где социальные блага делят по заслугам. Невозможно полностью убрать из человеческой деятельности фактор удачи. Нельзя разобраться (особенно в любом конкретном случае), чего человек достиг благодаря своему характеру и находчивости, а чего — благодаря созвездию генетических и средовых преимуществ. Как писал Ролз, «ни один из принципов справедливости не нацелен на вознаграждение добродетели. <…> Идея вознаграждения заслуг неосуществима»[404].
Люди не любят признавать роль удачи в своей жизни. Когда экономист Роберт Фрэнк в эфире Fox News рассказывал о важности внешних факторов экономического успеха, ведущий возмутился: «Вы знаете, как оскорбительно это звучит?» Это интервью доказало правоту Элвина Брукса Уайта, слова которого Фрэнк взял эпиграфом к своей книге Success and Luck: «Об удаче не стоит упоминать в присутствии тех, кто сам себя сделал»[405].
Но при всей неприязни к этой теме разобраться с ролью удачи — в том числе генетической удачи — в нашей жизни совершенно необходимо для эгалитарного проекта. Писатель Дэвид Робертс объяснил[406]:
На индивидуальном уровне смириться с ролью удачи — это светский эквивалент религиозного пробуждения, обязательный первый шаг в формировании связных, универсалистских нравственных воззрений. На уровне общества признание роли удачи закладывает моральный фундамент гуманной экономической, жилищной и тюремной политики.
Для построения более милосердного общества надо преодолеть неизбежное сопротивление и напоминать себе об удаче, а также о признательности и обязанностях, которые она за собой влечет.
Признание роли удачи, генетической и средовой, в развитии ценимых обществом навыков и поведения совсем не означает отказ от критериев отбора кандидатов, желающих получить престижные социальные роли и возможности. Посмотрите, например, на профессию летчика. «Достойный» претендент в данном случае должен уметь безопасно пилотировать самолет в ненастье, а также приходить на работу вовремя, чтобы груз не простаивал на взлетной полосе, принося миллионные убытки. У него должны быть хорошее зрение, ловкие руки, умение выдержать вращение в пространстве. Он должен комфортно умещаться в кабине и не страдать нарколепсией.
В случае авиации и других ответственных специальностей, где неудача может привести к гибели людей, отбор согласно «достоинствам» будет явным благом для всех членов общества. Мы хотим, чтобы летчиками становились те, кто хорошо водит самолет, а не те, у кого есть связи. Мы хотим, чтобы хирурги, инженеры, фармацевты, учителя, сантехники и прочие специалисты умели оперировать, строить, готовить лекарства, учить, ремонтировать и так далее.
Но даже признавая, что нам полезно отбирать летчиков по критерию острого зрения и ориентации в пространстве, мы можем при этом не считать данные особенности человека — и финансовое вознаграждение за их наличие — добродетелью и признаком высоких моральных качеств. Родиться с нужными чертами и к тому же в то время и в том месте, где эти черты находят ценное для экономики применение в форме пилотирования, — это как выиграть в лотерею. Много случайностей должно сойтись вместе, чтобы человек одновременно имел какие-то качества и они были востребованы. Хорошее зрение можно считать «достоинством» в понимании экономиста и философа Амартии Сена — «производным и условным образом, в зависимости от <…> блага, которое можно принести, вознаграждая его»[407]. Речь совсем не о «праведном поведении», которое достойно «похвалы и подражания независимо от того, хороши ли его последствия».
В случае зрения все это очевидно, но при переходе к когнитивным способностям, не говоря уже о некогнитивных вроде власти над собой и любознательности, смысл часто затуманивается. Обществу может быть полезно использовать определенные когнитивные навыки для отбора кандидатов, которые получат редкие образовательные возможности или желанные рабочие места. Однако наличие таких навыков само по себе — это не добродетель, оно заслуживает награды не больше чем идеальное зрение. Как выразилась Мадлен Л’Энгл в классическом романе для юношества «Излом времени», «разумеется, наши таланты не наша заслуга; вся штука в том, как мы ими распоряжаемся»[408].
Инструментальное определение достоинств неразрывно связано с нашими представлениями о том, каким должно быть хорошее общество. «Достойными» признаются те качества, которые будут иметь желательные социальные следствия. Эффективное предоставление редких возможностей людям, которым они с наибольшей вероятностью будут полезны, и заполнение должностей теми, кто, скорее всего, хорошо справится с работой, относится к этой категории. Однако, как указал в своем эссе Амартия Сен, это не единственные желательные социальные следствия. Если учесть в нашем определении хорошего общества отсутствие вопиющего экономического неравенства и преобладания одной расы во всех элитарных институтах, мы будем, задумываясь о том, что считать достоинством, принимать во внимание уменьшение и усугубление существенных для нас неравенств или диспропорций. «Нельзя вознаграждать достоинства независимо от их влияния на распределение», — заключает Сен.
Правильную формулировку достоинств обсуждают на всех этапах образовательной системы, и часто разговор сводится к роли стандартизированных тестов. Надо ли элитным нью-йоркским школам продолжать принимать учеников по результатам единого тестирования, если из-за этого туда поступает совсем мало темнокожих? Следует ли требовать от кандидатов в аспирантуру сдавать Graduate Record Examination? Смысл подхода Сена в том, что единственным критерием «правильного» определения достоинства является то, какие последствия имеет вознаграждение достоинства согласно этому определению. Если, в частности, считать неприемлемым расовое неравенство, вытекающее из отбора учащихся на основе единого тестирования (и если этот недостаток не компенсируют другие плюсы для общества), такой критерий отбора на прикладном уровне надо признать плохим определением достоинства.
Таким образом, в сочетании с приверженностью антиевгенике серьезное рассмотрение роли генетики в социальном неравенстве и, в частности, в когнитивных и некогнитивных навыках не доказывает, что неравенство — естественный результат врожденных достоинств человека. Вывод другой: никто из нас не «заслужил» свой геном. Мы наслаждаемся в жизни различными благами — успешным образованием, хорошим заработком, стабильной работой, здоровьем, счастьем и субъективным благополучием — в значительной мере благодаря тому, что нам очень крупно повезло. Генетическое влияние на индивидуальные различия настолько вездесуще, что невозможно создать образовательную или экономическую систему, которая справедливо вознаградит людей за их заслуги в моральном понимании. «Достоинство» в меритократии, таким образом, оказывается пустым словом и поддается определению только на прикладном уровне с точки зрения того, способствует ли конкретный набор критериев формированию общества, в котором нам хочется жить.
Евгеника: биологически высшим людям положено больше свобод и ресурсов.
Геномная слепота: общество надо построить так, как будто люди совершенно одинаковые по своей биологии.
Антиевгеника: структура общества должна приносить пользу тем, кто получил меньше всего преимуществ в генетической лотерее.
Недалеко от моего дома есть кафе, где продают огромное печенье с кусочками шоколада. Летом мы с детьми ходим туда после обеда и покупаем одно печенье на всех. По правилам кто-то из детей решает, как разделить печенье, а потом я прячу кусочки за спиной и предлагаю им выбрать руку. Дети вообще очень склонны к равенству, поэтому очень стараются разделить печенье поровну.
Как делить, если не знаешь, какой тебе достанется кусок? Этот мысленный эксперимент знаком каждому, у кого на младших курсах были занятия по политической философии. Самую известную его версию предложил политолог Джон Ролз, который ввел понятие «занавес неведения»[409]:
Прежде всего, никто не знает своего места в обществе, своего классового положения или социального статуса. Никто не знает своей удачи в распределении естественных дарований и способностей, своих умственных способностей и силы и тому подобного. Опять-таки никто не знает своей концепции блага, частностей своего рационального плана жизни или даже специфических особенностей собственной психологии, таких как склонность к риску или предрасположенность к пессимизму или оптимизму.
Смысл в том, чтобы представить гипотетическую ситуацию, где все находятся в равном положении и поэтому могут честно договориться о принципах справедливости. Если надо определить базовую структуру общества, но никто из решающих не знает, кем в нем станет, и не знает ничего конкретного о собственных интересах, по каким правилам лучше определить, кто чем займется и кто что получит?
Ролз утверждал, что из честного соглашения людей в условиях занавеса неведения вытекают два принципа.
1. Каждый индивид должен обладать равным правом в отношении наиболее общей системы равных основных свобод, совместимой с подобными системами свобод для всех остальных людей.
2. Социальные и экономические неравенства должны быть организованы таким образом, что они одновременно: а) ведут к наибольшей выгоде наименее преуспевших — в соответствии с принципом справедливых сбережений; б) делают открытыми для всех должности и положения в условиях честного равенства возможностей.
Под всеобщей выгодой от неравенств Ролз имеет в виду не просто улучшение средних показателей. Этого мало, если тем, кто уже находится в невыгодном положении, станет еще хуже, а тем, кто имеет преимущества, — лучше. Неравенства должны идти на пользу людей, оказавшихся в наименее благоприятных условиях. Ролз объясняет: «Те, которые одарены от природы, кем бы они ни были, могут пользоваться этим только на тех условиях, что улучшат ситуацию тех, кому не сопутствовала удача».
В недавнем прошлом[410] мы видим колоссальное улучшение продолжительности жизни, грамотности, зажиточности и благополучия, в конечном счете принесшее пользу каждому: согласно Ролзу, распределение естественных талантов стало в некоторых отношениях общим достоянием и принесло большие социальные и экономические выгоды. С 1820 по 1992 год средние доходы в мире выросли в восемь раз, а доля людей, пребывающих в крайней нищете, упала с 84 до 24%[411]. В XVIII веке в Швеции один из трех детей не доживал до пяти лет — такой масштаб младенческой смертности мне трудно постичь эмоционально. Сегодня этот показатель упал более чем в сто раз и составляет два на тысячу[412].
Инновации в науке, технологиях и государственном управлении положительно отразились на жизни людей, но сопровождались неравенством: у кого-то улучшения происходили быстрее. Кроме того, сами инновации в некоторых случаях зависели от неравенства, так как их порождала система, по-разному вознаграждавшая разные виды навыков[413]. Тем не менее общество стало благоприятнее для всех — мы уже не теряем каждого третьего ребенка. В предыдущем разделе, посвященном достоинству, я писала, что поощрение определенных навыков бывает полезно для общества в прикладном отношении, даже если не признавать заслугой наследование генетических вариантов, благодаря которым эти навыки возникли.
Но заметьте, насколько не похоже это оправдание неравенства на то, которое мы часто слышим в нашей так называемой меритократии. Как объясняет Ролз, «второй принцип трансформирует цели базисной структуры, так что общая схема институтов больше не делает упор на социальной эффективности и технократических ценностях. <…> Те, кто одарен от природы, кем бы они ни были, могут пользоваться этими дарами только на тех условиях, что улучшат ситуацию тех, кому не сопутствовала удача». Индивидуальное предоставление определенных образовательных возможностей для того, чтобы повысить вероятность всеобщей пользы, — это не то же самое, что спрашивать, кто больше заслуживает поступить в Гарвард[414].
Исследования, которые я описывала в этой книге, подтверждают, что люди с «естественными преимуществами», — то есть те, которым посчастливилось унаследовать определенные генетические варианты, — действительно добиваются в жизни более хороших результатов с точки зрения образования, дохода и богатства, а также благополучия. Эти связанные с генетикой неравенства являются не жестким и неизбежным следствием законов природы, а преломлением генетических различий между людьми в когнитивных способностях, чертах личности и других качествах сквозь призму современной экономики и общественных институтов. Принципы справедливости Ролза подводят нас к ключевому вопросу: идут ли неравенства на пользу всем, даже тем, кому меньше всего посчастливилось при распределении генетических вариантов, связанных сегодня с успехом?
Во время работы над этой главой я встретилась за кофе с бывшим соседом. Его партнерша недавно умерла от заражения крови, после того как упала и ударилась головой. До этого она почти десять лет не могла справиться с алкоголизмом, несмотря на регулярные курсы реабилитации. Ей было слегка за пятьдесят, и ее кончина — пример того, что экономисты Энн Кейс и Ангус Дитон назвали смертью от отчаяния. Такие смерти — от самоубийства, злоупотребления спиртным, наркомании — непропорционально больше распространены среди американцев без высшего образования.
Беспокоящий и исторически беспрецедентный рост смертности в этой группе — это лишь верхушка айсберга, состоящего из плохого здоровья, душевных страданий, финансовой нестабильности, семейных неурядиц и общего жизненного хаоса. Кейс и Дитон делают вывод, что капитализм в период с конца XVIII до конца XX века сумел вытащить миллионы людей из нищеты и болезней, но теперь стал токсичным и начал порождать неравенство, которые нельзя оправдать всеобщим благом[415]. Плоды процветания в нашей стране пожинают немногие.
Отнеситесь к генетической лотерее серьезно, и вы осознаете, что многие качества, которыми вы гордитесь (богатый словарный запас, умение быстро работать с информацией, организованность, упорство, успехи в школе), являются следствием ряда благоприятных случайностей, которые нельзя считать вашей заслугой. Теперь серьезно подумайте о покрове неведения и повторите мысленный эксперимент Ролза. Какое общество вы хотели бы построить, если бы не знали, как сложилась бы для вас эта генетическая лотерея?