Решающая победа большевиков над белыми не гарантировала немедленной стабильности советского социального и политического порядка. Махно ещё несколько месяцев продолжал борьбу на Украине, крестьянское восстание в Тамбовской губернии приобрело огромные размеры, пока Красной армии не удалось восстановить порядок в регионе. Мятеж моряков в Кронштадте в марте 1921 года породил почти панику в Москве и убедил Ленина осуществить крупные изменения в политике. Но анархисты, восставшие моряки и крестьяне не принадлежали к Белому движению; у них были другие методы борьбы, и сражались они за другие цели.

^{Эвакуация врангелевских войск из Крыма в ноябре 1920 года}

Поражение белых было окончательным. Корабли, вышедшие из гаваней Крыма в ноябре 1920 года, везли побеждённых солдат, которые напрасно мечтали о победоносном возвращении. Белые, которые на протяжении трёх лет противостояли новым правителям в Москве — временами почти победители, — были обречены больше никогда не сыграть активной роли в политической жизни своей страны.

Несмотря на то что прошло почти шестьдесят лет, история этих побеждённых остаётся расплывчатой и противоречивой. Лидеры белых не были интеллектуалами или политиками, да и не хотели быть; они испытывали мало интереса к систематическому разъяснению программы и были лишены таланта к этому. Действительно, будучи у власти, они выпускали многочисленные воззвания и оставили нам богатые архивы, содержащие переписку, протоколы заседаний и мемуары. Однако их заявления и политические меры допускают противоречивую интерпретацию. Ещё больше усложняет для нас дело то, что Белое движение было исключительно разнородным, и объединяло его только общее противодействие врагу. В результате о движении в целом можно сделать только немногочисленные обобщения.

В заключение давайте повторно рассмотрим несколько основных вопросов: кто такие были белые и за что они сражались? Как русский народ воспринимал двух антагонистов Гражданской войны?

Белое движение на Юге России было шаткой коалицией двух групп, казаков и офицеров. Офицеры создали Добровольческую армию и сохраняли командование ею до конца борьбы. Их образ мыслей и предрассудки оказали серьёзное влияние на характер движения, так что большая доля ответственности за итоговое поражение должна лежать на них. Вклад казаков был менее очевидным, но не менее важным: они составляли большинство бойцов, и без их постоянного участия армия вскоре потерпела бы крах.

С учётом длительности и ожесточённости Гражданской войны ироничным выглядит обстоятельство, что те несколько тысяч офицеров, которые пришли на Дон, в конце 1917 года и в начале 1918 года решили поднять оружие не против новых правителей в Москве и Петрограде, а против германской армии. Удивительно долго эти люди продолжали верить, что большевики — не более чем агенты Германии. Они хотели победить их, чтобы перейти к более крупной и важной задаче — возобновлению военных действий. Легко увидеть психологические истоки наивности офицеров. Сначала они вели жестокую и разрушительную войну. Они не могли этого делать без убеждения, что победа в этой войне жизненно необходима для будущего родины. После того как они принесли столько жертв для поражения Германии, они не смогли увидеть, что Россия, её образ жизни, сейчас столкнулась с новым и куда более смертельным врагом. Они уже были научены, что политика — это грязное и бесполезное дело и что надлежащая задача солдата — воевать с зарубежным врагом. Поэтому понятно, что офицеры отрицали для себя, что фактически сражаются за классовые интересы.

Алексеев, Корнилов и другие офицеры, которые прибыли на Дон в 1917 году, организовали Добровольческую армию, потому что хотели продолжить участие России в мировой войне. Но офицерам становилось все труднее обманывать себя: немцы неоднократно демонстрировали добрую волю, и профессиональным солдатам было очевидно: у них куда больше общего с иностранными военными противниками, чем с революционно настроенными соотечественниками. Их единственным естественным врагом были большевики, и естественно, что офицеры стали играть критически важную роль в антибольшевистском движении Юга России. В отличие от некоторых других потенциально антибольшевистских групп, они не просто знали друг друга и друг другу доверяли, они разделяли общие идеи и нормы и уже обладали рудиментарной формой организации. Поскольку враги большевиков воспринимали свои задачи прежде всего как военные, офицеры казались идеальными лидерами.

Более того, офицерский корпус был одним из самых консервативных институтов императорской России, и офицеры были предрасположены ненавидеть и презирать всё, за что выступал Ленин и его товарищи. Их консерватизм имел мало общего с социальным происхождением; действительно, до 1917 года армия была одним из лучших общественных институтов продвижения по социальной лестнице. Однако эта профессия естественным образом привлекала тех, кто был готов защищать существующее государство. Частично из-за того, что довоенная интеллигенция не любила государство и милитаризм, офицеры чувствовали себя непонятыми и изолированными от образованных кругов. В эти годы они приобрели отвращение к политике в целом, которая, по их представлениям, была по определению пагубной. Понятно, что особенно они не любили социалистов и революционеров. Они не чувствовали слабостей и просчётов императорской России и мало сочувствовали тем, кто хотел изменить страну.

Будучи совсем не преимуществом, военная традиция в командовании Белым движением оказалась главной слабостью. Офицеры видели только один аспект борьбы и поэтому чрезвычайно сильно ошибались в природе Гражданской войны. Довольно смешно, что, будучи вовлечены в борьбу не на жизнь, а на смерть, они продолжали настаивать: они стоят выше политики. Но нельзя просто отогнать политику силой мысли; генералы неизбежно вели политическую игру и делали это очень плохо. Ничто в их жизненном опыте не подготовило их к организации действующей администрации, ясному выражению своих целей и, как следствие, привлечению на свою сторону сомневающихся и в целом к пониманию чаяний различных слоёв русского народа.

Что хуже всего, в своём слепом настойчивом убеждении, что в условиях Гражданской войны всё решает сила, они не обратились за помощью к гражданским. Белое движение оставалось исключительно военным предприятием. Ни один гражданский, за исключением А.В. Кривошеина, который приступил к исполнению своих обязанностей только в последние месяцы борьбы, никогда не обладал реальной властью. Другие — такие как либеральные политики, которых Деникин привлекал в штаб, и реакционные бюрократы, участвовавшие в управлении отвоёванными губерниями, — полностью зависели от капризов военных. Офицеры, что было глупо, свысока смотрели на всех гражданских, так что политики и чиновники принимали идею о превосходстве военных как естественную и даже желательную. Большевики создали намного более эффективную стратегию: движение возглавляли гражданские революционеры, которые использовали опыт «военных специалистов».

Офицеры имели очень много общего. Они посещали одни и те же школы, принимали общие правила поведения и имели сходные политические взгляды. Конечно, они не во всём соглашались друг с другом. Деникин, будучи, возможно, не более образованным, чем средний офицер, был наделён незаурядной принципиальностью и чувством моральной ответственности и временами ощущал, что русский народ не хочет возврата к прошлому и что богатых и бедных разделяет бездонная пропасть. Ему бы хотелось видеть старую Россию реформированной. Несколько образованных офицеров, таких как генерал Махров, понимало, что движение могут спасти только принципиальные уступки. Большинство офицеров, однако, было слепыми реакционерами, которые всерьёз не задумывались о реформах. Все лидеры Добровольческой армии, включая наиболее либеральных, порицало не только Ноябрьскую, но и Мартовскую революцию. Они все хотели бы видеть восстановленной старую Россию, даже если некоторым из них хотелось, чтобы впоследствии она была несколько реформирована. Хотя лидеры Добровольческой армии никогда ясно не формулировали свою политическую программу, российский народ понимал, какой она была: призывом вернуться к прошлому.

Офицеры знали своё дело. Они хорошо командовали армиями, а иногда совершали удивительные военные подвиги. Белым, в отличие от красных, не приходилось бояться за преданность старшего командного состава. Ни один белый генерал ни разу не дезертировал к врагу. Прекрасная эффективность армий белых подчёркивает тот факт, что превосходного военного командования в Гражданской войне совершенно недостаточно для победы.

Ни историки, ни современники не оценили должным образом роль казаков в Гражданской войне. Большевики воспринимали своих противников как бойцов за устаревший социальный порядок и классовые привилегии, а казаки, многие из которых были довольно бедными, не совсем соответствовали этому представлению. Белые, напротив, ненавидели признавать, до какой степени они зависят от казаков. Они предпочитали рассматривать себя как лидеров российского народа, а не лидеров лишь малой и отдельной его части. Советские историки испытывали мало желания развенчивать старые мифы; а западные работы о Гражданской войне настолько преувеличивали роль иностранной интервенции, что им не удавалось выяснить, кто такие были белые.

Решающая важность вклада казаков в Белое дело очевидна с первого момента борьбы до последнего. Генералы Алексеев и Корнилов решили начать работу на Дону, потому что понимали: нет другой части России, где они могли бы безопасно организовать армию. В последующие годы стратегия Деникина часто определялась его неготовностью покинуть территории казаков. Сознательно или бессознательно он знал, что не может опираться в своём движении на российское крестьянство. Только генерал Врангель попытался продолжить борьбу без плацдарма на Кубани или на Дону; но казаки составляли половину его армии, и он определённо не мог бы продолжать войну, откажись они от участия в ней. Знаменательно, что Врангель потерпел окончательное поражение в попытке отвоевать Кубань. Если бы ему это удалось, он мог бы увеличить численность армии и пережить, как минимум на какое-то время, конец польско-советской войны. Когда он не смог мобилизовать казаков, стало понятно: его дело проиграно.

Казаки были хорошими солдатами. У них была долгая и гордая военная традиция, они были смелыми и умели проявлять инициативу. Природа борьбы в России полностью отличалась от того, что было во Франции в 1914–1918 годах. Линия фронта быстро перемещалась, и мобильность, которую обеспечивала лошадь, приобретала жизненную важность. Казаки были отличными наездниками и поэтому давали белым превосходство в кавалерии в первой половине войны, что было огромным преимуществом. Тем не менее, ставка на казаков оказалась важным источником слабости для антибольшевистской стороны.

Прежде всего, казаки и офицеры сражались за разные цели. Офицерам требовалось свергнуть правительство в Москве, чтобы восстановить Россию, которую они любили. Они не могли пойти ни на какой компромисс. У казаков была значительно более ограниченная точка зрения. Они сражались, чтобы защитить своё благосостояние от иногородних, российского крестьянства их региона, и сохранить некоторые из своих земельных привилегий. Хотя им не нравилось то, за что выступали большевики, они не решались на жертвы во имя освобождения неказацких территорий. Они хорошо сражались, когда враг угрожал их домам, но теряли боевой дух, как только отваживались выйти за пределы своих войск. Они были бы удовлетворены, если бы смогли добиться от большевиков признания независимости или автономии своих территорий.

Казаки не хотели реконструкции исчезнувшей императорской России. Они мечтали реорганизовать страну на федеративной основе, что позволило бы им определять свой образ жизни. Идея федерализма входила в противоречие с многовековой традицией России, и в глазах офицеров даже говорить о децентрализации было революционным действием, на грани с предательством. Более гибкие лидеры понимали, что им придётся пойти на уступки казакам, но все знали, что это вынужденные политические шаги, которым нельзя доверять.

Более того, казаки считали себя демократами. В отличие от остального российского крестьянства, большинство из них было вполне зажиточными; у них была своего рода гордость за свой образ жизни и традицию самоуправления. Их торжественные заявления о демократии, однако, были пустым звуком, поскольку ни при каких обстоятельствах они не были готовы разделить благосостояние и власть с населяющими их местность иногородними. Что иронично, казаки, которые сражались за свои, по сути, феодальные земельные привилегии, также были наиболее «современной» частью населения: они были лучше образованы и более готовы прислушаться к новой идеологии. «Демократичные» казаки также были наиболее вероятными последователями крайне правых. Вполне логично, что двадцатью годами позднее Гитлер обнаружил среди них много добровольцев.

Политики казаков неоднократно обличали методы командования белых как реакционные. В начале 1920 года им удалось принудить Деникина к новому и «левому» курсу. Главнокомандующий уступил, потому что его армии распадались и ему приходилось хвататься за соломинку. Но было слишком поздно; идеологические разногласия между казаками и офицерами не уменьшились, а в действительности ещё больше усугубились в эти тревожные месяцы.

Казаки и офицеры различались в вопросах стиля жизни, возможно, далее более важным образом, чем в идеологии. Многие казаки считали офицеров незваными гостями, которые не выполняли никаких полезных функций, а праздно проводили время в кафе и ресторанах. Генералы и полковники, напротив, считали казаков кем-то лишь немногим лучше бандитов, людьми, которые слишком уж широко трактуют идею военных трофеев. Пренебрежение и неприязнь часто проявлялись стихийно; снова и снова казалось, что гражданская война разразится внутри лагеря белых.

Казаки могли бы диктовать свои условия главному командованию куда более эффективно, будь они сплочены и обладай хорошим лидером. Их единственный лидер с идеологией и моральным авторитетом атаман Каледин не был харизматичным. Чтобы не стать свидетелем разрушения войска, он покончил с собой в феврале 1918 года. Летом 1918 года атаман Краснов смог создать группу приверженцев; он знал, как обращаться к простым казакам, но хотел проводить исключительно реакционную политику, которая противоречила взглядам большинства. Его консерватизм, тщеславие и авантюризм привели к тому, что он сделался марионеткой Германии. Естественно, после победы союзнических войск он не смог удержаться на должности.

Образованный и одарённый лидер мог бы позволить казакам увидеть, что объединяло их намного большее, чем разделяло. Верно, что у Кубани, Дона и Терека у каждого были свои проблемы и враги; тем не менее казаки, незначительное меньшинство российских людей, должны были помогать друг другу, если собирались добиться своего. Лидеры Добровольческой армии противодействовали сотрудничеству; они не хотели столкнуться с единым фронтом.

Терское войско было слишком малочисленным, и у него было слишком много могущественных врагов, чтобы оно оказало значимую помощь белым. Донские казаки были ослаблены классовой борьбой: северные и более бедные районы неоднократно поднимали восстания, причиняя большой вред антибольшевистскому движению. Но кубанские политики были наиболее ожесточёнными и противоречивыми. К борьбе между богатыми и бедными у них добавлялась этническая вражда.

Украинские и по большей части более бедные казаки хотели более левой политики и сотрудничества с украинскими националистами, тогда как те казаки, которые говорили по-русски, были готовы сотрудничать с Деникиным. Верно, что дивизия на Кубани позволила генеральному штабу успешно осуществить интервенцию, но постоянные междоусобицы угнетали боевой дух армий и уменьшали их военную эффективность.

Даже если бы казаки и офицеры были едины и полны решимости вести борьбу, эти две малочисленные группы не смогли бы легко навязать свою волю большим массам русского народа. Чтобы победить, белым пришлось бы проявить если не активную поддержку, то как минимум терпимость и доброе расположение к крупным слоям общества. В этом они потерпели фиаско.

В отличие от генералов, политиков и революционеров, крестьяне не оставляют мемуаров. Наша информация о том, как они воспринимали противоборствующие стороны Гражданской войны, основывается на недостоверных донесениях и домыслах. Партийные работники и агенты секретной службы, которые сообщали о настроениях в деревнях, были чужаками в то время, когда у народа были все основания скрывать свои взгляды. Архивы белых содержат немногочисленные доклады от цензоров о содержании писем солдат. Солдаты писали о своей ненависти к большевикам, но раз они знали, что их письма будут вскрываться, мы вряд ли можем принять их взгляды за чистую монету.

Иногда в качестве доказательство того, как именно русский народ воспринимал противоборствующие стороны Гражданской войны, приводится сам факт победы большевиков. Это слабый аргумент, поскольку вполне вероятно, что красные выиграли по иным причинам, чем поддержка крестьян, — таким как обеспечиваемая партией превосходная организация, более хорошо функционирующий механизм принуждения, внутренние линии коммуникаций, более талантливые лидеры, большее единство в лагере красных и так далее.

Данные о количестве дезертиров и крестьянских восстаний двойственны. У нас нет надёжных данных о том, сколько людей перешло на сторону врага, но дезертирство было исключительно распространённым явлением. В условиях Гражданской войны уйти из боя было легко, а во время поражений — ещё и очень заманчиво. В любом случае, даже будь у нас данные (а у нас их нет), что крестьяне с большей долей вероятности дезертировали из белых армий, чем от большевиков, такие данные не могли бы доказать ничего, кроме того что красные лучше были способны обеспечить дисциплину. Деятельность крестьян-партизан наносила огромный вред обеим сторонам. Восстания в северных районах Дона весной 1919 года привели к краху Красного фронта и сделали возможными потрясающие успехи Деникина, которые незамедлительно воспоследовали. И наоборот, осенью того же года Махно внёс огромный вклад в победу большевиков.

Кажется, крестьяне быстро поняли, что обе стороны в Гражданской войне сражались за цели, которые были чужды их чаяниям. На выборах в ноябре 1917 года они в подавляющем большинстве голосовали за кандидатов социал-революционеров, доказывая, что, с одной стороны, от их прежнего монархизма мало что осталось, а с другой — что цели и методы большевиков были для них непонятны и непривлекательны. Однако победители голосования социал-революционеры ни на секунду не имели возможности реализовать свою программу. Гражданская война — это не просто соревнование за популярность. Социал-революционеры не могли выиграть, потому что не обладали ни идеологией, ни организацией, соответствующей этому моменту. Они не знали, как превратить народную поддержку в дивизии в работоспособный административный аппарат; они не могли предложить решения крупнейшей проблемы страны, которая состояла в обуздании анархии. Очевидно, что демократический социализм не был движением, которое могло принести стране порядок.

Лидеры социал-революционеров хотели служить интересам крестьян, но сами они были интеллектуалами, далёкими от деревни. Будучи чужаками, они не могли мобилизовать крестьянство. С вожаками партизан дело обстояло наоборот. Они сами были крестьянами, которые не только хотели преимуществ для своих односельчан, но и могли выразить свои устремления лучше, чем воспитанные в городе интеллектуалы. Хотя большинство партизанских отрядов было малочисленными, способность партизан при необходимости растворяться среди местного населения, их превосходное знание местности и поддержка, получаемая от народа, придали им важность с военной точки зрения. Партизаны, однако, могли играть только отрицательную роль: они были способны наносить урон врагам, но могли добиться своих целей ничуть не лучше, чем социал-революционеры. Ни при каких условиях крестьяне не могли выиграть войну и получить власть. Они не могли долго поддерживать дисциплину, организовать национальное движение и никогда даже не пытались учредить действующую администрацию. Махно был, безусловно, самым одарённым и идеологически искушённым из их лидеров, но, когда он завоёвывал крупнейшие города Украины, его действия административного характера ограничивались освобождением людей из тюрем.

Более того, мы не должны идеализировать крестьянское движение. Оно было мракобесным и подпитывалось ненавистью к городской жизни в частности и современной цивилизации в общем.

Так или иначе, крестьянам приходилось выбирать между белыми и красными. На первый взгляд могло бы показаться, что положение большевиков было намного выгоднее: крестьяне хотели земли, и красные могли им её дать. Но нельзя упускать из внимания некоторых неотъемлемых слабостей их положения. База белых находилась на богатом Юге, так что им было несравнимо легче накормить свои армии и относительно малочисленные города, чем красным — материально обеспечить пролетариат Москвы и Петрограда. Реквизирование почти неизбежно жестоко, поскольку в его ходе невозможно избежать злоупотреблений. Белые солдаты, особенно казаки, часто по-зверски обращались с крестьянами. Существует достаточное число свидетельств из собственных архивов белых, что многие деревни считали обе стороны бандитами. Однако большевики чаще вступали в конфликт с жизненными интересами крестьян. У них не было выбора. Чтобы избежать голода в городах и сопутствующего политического самоубийства, они были вынуждены объявить войну крестьянам. Именно реквизиционные отряды рабочих, солдат и бедных крестьян определили отношение сельской местности к большевикам.

У белых были некоторые преимущества. По мере того как ужасы Гражданской войны умножались, мир и порядок старых дней царизма казались все более привлекательными. Белые обещали восстановить привычный уклад жизни, тогда как большевики определяли себя как революционеров. Однако в 1920 году этот фактор перестал действовать. Народ понял, что красные уже выиграли Гражданскую войну, так что Врангель казался препятствием к миру; ничто не уязвляло его больше, чем ожидание, что он вскоре потерпит поражение.

Антибольшевики чрезвычайно выиграли от поддержки церкви. Красные нанесли себе вред антирелигиозной пропагандой, осквернением церквей и гонениями на священников. Церковь была единственной эффективной пропагандистской сетью белых. Священники знали образ мыслей своей паствы и были стратегически расположены так, что могли напрямую обращаться к ней. Среди прочих инструментов они воспользовались стародавним антисемитизмом русских, но особенно украинских крестьян. Действительно, евреи не жили в России, и поэтому подавляющее большинство русских имело мало или никаких контактов с ними. Они, однако, не были неуязвимы для антисемитизма. Описывать лидеров большевиков как евреев или как прислужников евреев — наиболее эффективный пропагандистский трюк белых в любом месте страны. Одни лидеры белых были более щепетильны в использовании этого непривлекательного метода, чем другие, но выгоду из него извлекали все.

Крестьянство было общественно расслоенным, и обе стороны принимали этот факт во внимание. Хотя белые в своих заявлениях порицали классовую войну, они без колебаний вмешивались в борьбу между богатыми и бедными. На протяжении всей Гражданской войны, но особенно в финальный врангелевский период политика белых играла на руку богатым против бедных, иногда неосознанно, но по большей части сознательно. Наследники Столыпина полагали, что политическая стабильность должна основываться на поддержке зажиточных и консервативных элементов. Законы земельной реформы позволяли кулакам увеличивать наделы, а законодательные акты касательно самоуправления безжалостно исключали из него безземельных. Большевики использовали в своих целях классовую борьбу куда более умело. Хотя и оттолкнув от себя крестьянство в целом, они успешно набирали кадры среди беднейших из них. Коммунистическая идеология привлекала молодых и недовольных, а красные мобилизовали способных и амбициозных активистов из всех сегментов общества. Таким же образом красные осуществили социальную революцию: они позволили рабочим и крестьянам достичь влиятельных постов за очень короткое время. Белые ошибочно полагали, что у них есть все необходимые им военные и политические лидеры, а их отношение и предрассудки были малоперспективны для тех, кто хотел быстро сделать карьеру.

Эти две стороны сражались за крестьянство, потому что каждая из них верила: оно станет их естественным союзником. Напротив, рабочих белые уступали своим врагам. Действительно, по большей части рабочие предпочитали большевиков генералам. Донесения белой разведки почти единообразно жаловались на враждебность на фабриках. Число рекрутов из пролетариата в Красной армии было несоизмеримо больше его доли в населении, а красное подполье на территориях белых по большей части организовывали рабочие. Белые совершили огромную ошибку, не попытавшись склонить на свою сторону рабочий класс. Многие меньшевистские профсоюзные лидеры ненавидели соперников-большевиков так сильно, что стали бы сотрудничать с Деникиным, найди они у него понимание и поддержку. Некоторые рабочие были готовы сражаться с правительством Ленина. Пролетариат Ижевска, например, восстал против большевистского правления. Даже такой подозрительной личности, как Кирста, всего за несколько недель удалось мобилизовать тысячи рабочих в Киеве с помощью программы в поддержку Добровольческой армии. Его движение развалилось не от разочарованности, а из-за побед Красной армии.

Именно мировоззрение офицеров осложнило им поиск сторонников среди пролетариата. Будучи консервативными народниками, они осуждали новизну и всё, с ней связанное, — города, фабрики и рабочих. Как и многие русские до и после них, они верили в идеализированный и мифический образ мудрого и неиспорченного сельского населения. В этих условиях они в числе первых стали жертвами большевистской пропаганды, которая описывала всех рабочих как большевиков. Их инстинктивная враждебность к рабочему классу в сочетании с недостатком политической искушённости не дала им провести различия между оттенками социализма. Для них все марксисты были одинаковым злом. Они поддались большевистской пропаганде, потому что были готовы поверить: рабочие уже безнадёжно испорчены силами новизны.

В марте 1917 года имперский режим потерпел крах в отсутствие защитников. Офицеры, превыше всего желавшие продолжения войны, не пришли на помощь царю. События 1917 года ещё больше запутали и деморализовали антиреволюционные силы, и поэтому большевики смогли взять власть в ноябре почти без кровопролития. И только в Гражданской войне защитники дореволюционного положения дел осуществили скоординированные усилия по восстановлению своих позиций.

Не все участники Белого движения хотели восстановить царскую Россию. Многие жаждали реформ. В любом случае, каковы бы ни были их намерения, социальные и политические изменения, произведённые Первой мировой войной, Революцией и Гражданской войной, не подлежали отмене; даже поборники старины должны были создавать новую Россию. Однако Гражданская война разделила тех, кто предпочитал царскую Россию тому обществу, к которому, как они боялись, движется их страна, и тех, кто ненавидел старину и верил, что может построить более справедливое и рациональное общество. После трёх лет борьбы белые проиграли эту войну, доказав: у традиционного порядка слишком мало защитников, старые институты нельзя воскресить, а Россия должна управляться новаторскими методами. Поражение белых было последним и заключительным поражением имперской России.