В феврале 1920 года хаос поглотил все территории, всё ещё находившиеся под номинальным контролем Деникина. Крым страдал от того, что получило название «орловщина». Капитан Орлов, ранее ничем не прославившийся офицер, был отправлен генералом Слащёвым с фронта в Симферополь, чтобы организовать новые части. Вместо выполнения своей миссии Орлов устроил мятеж. Ему совершенно недоставало конспиративной искусности, и действовал он вполне открыто и беспечно, но ему всё безнаказанно удалось, потому что власть белых была беспомощна и слаба.

У Орлова не было последовательной политической программы. Когда он вёл переговоры с представителями коммунистического подполья и его спросили о его политической философии, он не мог ответить ничего более определённого, чем сказать, что он «стоит немного правее левых эсеров и немного левее правых эсэров». В то же время он считал себя подчинённым генерала Врангеля — человека, отождествляемого с правым крылом антибольшевистского движения. Орлов в первую очередь обращался к младшим офицерам, которые несли большую часть бремени сражений. Успех мятежа можно объяснить недовольством множества молодых людей, которые пожертвовали собой и теперь видели только смуту, головотяпство и беспорядок. Их прежние жертвы были напрасны. Идея Орлова, что, прежде всего, необходимо ликвидировать беспорядок в тылу, нашла заинтересованных слушателей. Конечно, у него не было рецепта создания порядка; вместо того чтобы приостановить дезорганизацию, его неудавшееся движение в значительной мере поспособствовало ей.

Орлову хотелось привлечь как минимум тысячу последователей, прежде чем он объявит о своём восстании. Как только у него будет своя армия, он планировал прорваться через большевистский фронт и присоединиться к Махно на Украине. Эта стратегия была абсолютно нереалистичной: Махно никогда не стал бы сотрудничать с таким человеком, как Орлов. В любом случае, стратегия так и не была опробована. 2 февраля Слащёв отдал Орлову приказ немедленно прибыть на фронт, и Орлов был вынужден преждевременно начать действовать. У него было всего двести человек. Однако власть Добровольческой армии в Симферополе была так слаба, что этого количества оказалась достаточно для взятия власти. 4 февраля восставшие заняли правительственные учреждения, арестовали губернатора Таврической губернии графа Татищева, командующего крепостью Севастополя генерала Субботина и начальника штаба Шиллинга генерала Чернявина. Орлов издал воззвание, в котором притворно заявил, что действует от имени Добровольческой армии и от имени Слащёва. Он вёл переговоры с городской думой и обращался к собранию рабочих и крестьян. Он просил слушателей присоединяться к его армии и помочь ему установить порядок.

Его правление в Симферополе длилось всего два дня. Слащёв направил против него надёжные подразделения с фронта, и Орлов, хотевший избежать боёв, освободил своих заключённых и с семьюдесятью-девяноста человеками и десятью миллионами рублей из городской казны отступил в холмы неподалёку. А 19 февраля неожиданным броском взял Ялту. Он издал новое воззвание, в котором возлагал на генерала Шиллинга ответственность за злосчастную эвакуацию из Одессы, но с большим восхищением говорил о генерале Врангеле. По-видимому, Врангель был смущён такой поддержкой и посоветовал ему подчиниться вышестоящим руководителям. Врангель, который испытывал к плебейским методам молодого капитана только презрение, не видел, что они оба работают на один и тот же результат: подрывают власть Деникина.

Слащёв послал против мятежников войска во второй раз, и Орлов решил капитулировать. Слащёв был необъяснимо беспечен; вместо расформирования этой части он направил её на фронт. 20 марта подразделение Орлова ещё раз подняло мятеж. Орлов отступил со своими людьми в Симферополь, и Слащёв снова был вынужден послать против него войска. На этот раз кровопролития нельзя было избежать. Орлову удалось спастись в холмах с горсткой последователей, но движение было бесповоротно уничтожено.

Более последовательный и серьёзный вызов власти Деникина исходил от генерала Врангеля. Врангель был сложным и требовательным подчинённым с того самого момента, как присоединился к армии, но в первые несколько месяцев службы он не стремился подорвать власть Деникина и занять его место. Он был просто сверхъестественно тщеславным человеком, который не мог понять точку зрения другого и был убеждён, что его стратегия во всех отношениях превосходит деникинскую.

По мере того как армия терпела одно поражение за другим, разногласия двух генералов становились все более ожесточёнными. Врангель хотел избежать ответственности за поражения, возложив вину на других. Он винил Ставку за её решения в письмах к Деникину, а затем предавал свои жалобы широкой гласности. Деникин сделал огромную ошибку, не сняв подчинённого с должности. Он восхищался щеголеватым аристократом, очевидно способным офицером, и боялся обвинений в том, что не использует талант Врангеля по личным соображениям. Более хороший политик понял бы, что как глава движения он не может позволить себе быть скромным и должен противостоять тем, кто хочет отнять у него власть.

Врангель был опасным противником: он верил в себя и обладал харизмой. Он наслаждался театральными жестами. Поскольку он систематически возражал против основных составляющих политических мер и стратегий Деникина и широко обнародовал своё противостояние, теперь, когда движение находилось под угрозой, он стал очевидной кандидатурой, которая может преуспеть. Многие консервативные политики, которые считали Деникина слишком либеральным и не одобряли его уступок казакам, видели во Врангеле своего спасителя. Врангель не принадлежал к нерешительным людям. С момента, как он прекратил командование Добровольческой армией, он предпринимал заговорщические шаги. 24 декабря он встретился с генералом Сидориным, командующим Донской армией, и открыто поднял вопрос отставки Деникина. Сидорин, который понимал, что Врангель сам хочет занять этот пост, отклонил его предложение. Он сказал Врангелю, что во время революции люди не последуют за аристократом. Несколько дней спустя Врангель снова попробовал посовещаться с Сидориным и генералом Покровским, командующим Кавказской армией. Хотя Деникин не знал о причинах этого совещания, он был возмущён, когда узнал, что командующие его армиями хотят провести переговоры без представителей штаба. Он запретил эту встречу как противоречащую военным методам деятельности.

Следующим заданием Врангеля было создание кавалерийского подразделения на Кубани. Это ему не удалось; никто не мог заставить казаков сражаться. С ноября 1919 года политическая ситуация здесь чрезвычайно изменилась. Теперь радикальные казаки, которые вернулись на свои посты у власти, винили Врангеля в разгоне Рады. Врангель с отвращением перестал пытаться организовывать казаков. Поскольку Деникин не дал ему нового задания, он обосновался в Новороссийске и отдал все силы интригам. Новороссийск был штаб-квартирой проврангелевских сил. Здесь собирались все консервативные политики, которые потеряли свои посты из-за соглашения Деникина с казаками. Военный губернатор города генерал Лукомский был консерватором, сочувствовавшим попыткам Врангеля.

В конце января по предложению Лукомского Деникин назначил Врангеля начальником штаба генерала Шиллинга, который на тот момент ещё удерживал Одессу. Хотя Врангель расценивал ситуацию как безнадёжную, он не отказался. К моменту, когда он был готов занять пост, было слишком поздно; белые уже были вынуждены эвакуировать Одессу. 9 февраля Врангель и его близкий друг генерал Шатилов уехали из Новороссийска в Ялту. Это был период огромных беспорядков в Крыму. В холмах действовал Орлов. Власть командующего войсками белых в Крыму генерала Шиллинга очень сильно подорвала катастрофическая эвакуация Одессы. Ему с особой ожесточённостью противостояли флотские круги, с которыми у него был ряд противоречий, касающихся организации эвакуации города. Что хуже всего, Шиллинг утратил уверенность в себе. Когда к нему обратились командующий флотом адмирал Ненюков и его заместитель адмирал Бубнов, которые попросили его передать власть генералу Врангелю, Шиллинг был готов согласиться. Перед тем как могла осуществиться эта смена командования, было необходимо добиться согласия Деникина.

Генерал Лукомский несколькими днями ранее прибыл в Крым, чтобы присутствовать на похоронах матери. Видя дезорганизацию и смуту, он начал верить, что только Врангель может спасти ситуацию. Он написал Деникину предостережение: если это назначение не будет вскорости осуществлено, последствия окажутся ужасными. Однако в этот раз Деникин остался твёрд. Ни при каких условиях он не станет сотрудничать с Врангелем или обращаться за его услугами. В приказе, датированном 21 февраля, Деникин освободил от службы адмиралов Ненюкова и Бубнова и издал «приказы об увольнении в отставку генералов Лукомского, Врангеля и Шатилова на основании ходатайств, возбуждённых ими».

Деникину следовало бы отправить в отставку Шиллинга. Человек, который потерял уважение подчинённых, а также уверенность в себе, никак не мог отдавать приказы в сложной ситуации. Деникин полагал, что нельзя винить Шиллинга в одесских неприятностях, и не хотел доставлять удовольствие его врагам. Также он думал, что вскорости выведет всю свою армию в Крым и там сам примет командование.

Генерал Холман, понимая, какой вред может принести Белому движению открытый раскол между лидерами, хотел устроить встречу Врангеля и Деникина. Однако Врангель отказался прибыть на встречу с Деникиным. Он согласился только отправить Шатилова. В этих условиях Холман предложил своему другу Деникину: лучше всего будет попросить Врангеля покинуть Крым. По согласованию с Деникиным Холман сочинил тактичное письмо, в котором апеллировал к патриотизму Врангеля, прося того покинуть страну.

Врангель решил подчиниться, но, перед тем как отбыть в Константинополь, написал жестоко оскорбительное письмо Деникину. Он утверждал, что сражался, «неизменно ведя мои войска к победе и не раз в самые тяжёлые минуты спасая положение». Он обвинял Деникина, что тот не давал ему важных постов из зависти, несмотря на то обстоятельство, что армия и общество видели в нём единственного человека, способного спасти ситуацию. Он снова критиковал компромисс Деникина с казаками. Он приписывал решениям своего командира эгоистичные мотивы. Он повторял безосновательное обвинение, что Деникин не избрал Царицын своей первоочередной целью летом 1919 года из желания, чтобы Колчак потерпел поражение. «Войска адмирала Колчака, предательски оставленные нами, были разбиты». Заключительным и наиболее абсурдным обвинением Врангеля было следующее: «Отравленный ядом честолюбия, вкусивший власти, окружённый бесчестными льстецами, Вы уже думали не о спасении Отечества, а лишь о сохранении своей власти».

Врангель разослал копии этого письма Холману, Ненюкову, Бубнову и Лукомскому, и оно быстро появилось не только в русских газетах, но и в зарубежной прессе, несомненно, причинив огромный вред делу, которому служил Врангель. Даже сам Врангель вскоре сожалел о своём выпаде.

Деникин был глубоко оскорблён. Возможно, эти обвинения достигли своей цели и помогли Деникину принять решение об отставке. В эти дни поражений, когда контроль быстро ускользал из его рук, Деникин проявил себя как порядочный человек, каким он и был. Он ответил Врангелю коротко и спокойно. Он отверг обвинения Врангеля как ложь и просил Бога простить Врангеля за вред, который тот нанёс Русскому делу.

Деникину надо было решить ещё одну задачу, перед тем как подумать о том, чтобы оставить пост. К середине марта было очевидно, что долго удерживать фронт на Северном Кавказе не получится. Деникин планировал эвакуацию в Крым в тот момент, когда больше не сможет удерживать красных от пересечения реки Кубань. Он надеялся отвести артиллерию и кавалерию через Таманский полуостров, узкую полоску земли всего в нескольких милях от Керчи, в Крыму, но из-за нежелания казаков сражаться и ввиду неподчинения офицеров, которые не исполняли приказов, большевики легко пересекли Кубань, и им удалось отрезать отступление через Тамань. Это обстоятельство имело судьбоносные последствия: эвакуировать всех гражданских беженцев и военное имущество через единственный оставшийся порт, Новороссийск, было невозможно.

Большая часть Кубанской армии в это время сражалась с зелёными и была отрезана от основных сил. Лишь нескольким тысячам кубанских казаков под командованием Улагая удалось отступить в Новороссийск. До самых последних дней Деникин не знал, последует ли за ним в Крым Донская армия. С учётом того, что судов у него было недостаточно, нельзя точно сказать, был ли он рад, узнав о решении Сидорина идти с ним. Десятки тысяч беженцев ожидали эвакуации в Новороссийске. Это была разнородная группа: целые казацкие сёла, решившие избежать большевистского возмездия; антибольшевистски настроенные русские, помещики, политики и простые люди, которые часто служили Белому движению на скромных должностях, — все настойчиво требовали отправки.

Задача Деникина по организации упорядоченной эвакуации особенно осложнялась ожесточённой враждебностью, которая разгоралась между казаками и неказаками. Поскольку среди солдат Дона дисциплина упала до такой степени, что они не исполняли приказов своих офицеров, Добровольческий корпус остался единственным подразделением, ещё способным выполнять боевые задачи. Сидорин, который был начальником Кутепова, хотел использовать Добровольческий корпус, чтобы прикрыть отступление казаков. Русские чрезвычайно этим возмущались и, в любом случае, не хотели позволить казакам первыми достичь Новороссийска. По просьбе Кутепова Деникин вывел Добровольческий корпус из-под командования Сидорина и подчинил непосредственно себе.

Добровольческий корпус и казаки боролись за то, чтобы взойти на борт немногочисленных кораблей в гавани Новороссийска. У Деникина даже приблизительно не было достаточного числа судов. 24 марта генерал Милн, командующий силами Британии на востоке, и адмирал Сеймур прибыли в Новороссийск для совещания с ним. Деникин просил о помощи, и британские офицеры пообещали сделать всё, что в их силах. Они могли взять на борт пять-шесть тысяч человек. Они пришлют больше судов, если белые смогут ещё какое-то время сдерживать врага. Деникин уже послал несколько телеграмм своему морскому командованию в Севастополе с приказом отправить все имеющиеся в наличии корабли, но в решающий момент белый флот оказался практически бесполезным. Большинство кораблей находилось в иностранных портах, особенно в Константинополе, куда они перевезли больных, раненых и семьи офицеров и солдат. Карантинные правила союзнических войск на длительный срок удерживали эти суда от выхода в море. Многие из кораблей белых не были пригодны для мореплавания, и поскольку механиков не хватало, их не могли починить. В любом случае, белые не могли воспользоваться даже имевшимися кораблями: у них не хватало угля.

Тем не менее, если бы белые смогли сдержать врага на четыре или пять дней, оказалось бы возможно эвакуировать почти всех. Корабли прибывали в Новороссийск, а Деникин до последнего дня продолжал надеяться. Поскольку порт был защищён холмами, у оборонявшихся были преимущества географического положения. Но теперь даже Добровольческий корпус был слишком деморализован, чтобы сражаться. Солдаты не хотели идти в бой: они боялись, что их принесут в жертву и оставят здесь. Все хотели попасть на борт корабля и бежать как можно скорее. Последние два дня, 25 и 26 марта, прошли в кошмарной сумятице. Сидорин и Кельчевский постоянно посещали Деникина в штабе, железнодорожном вагоне в порту, и требовали кораблей для своих солдат. Деникин обещал корабли, если казаки замедлят наступление армии. Сидорин в присутствии генерала Холмана взорвался: «Однако для Добровольческого корпуса у Вас нашлись суда… это предательство и подлость! Вы всегда меня обманывали и предавали донцов». Деникин наверняка был глубоко унижен.

И правда, Деникин действительно отдавал предпочтение своему Добровольческому корпусу. Солдаты охраняли свои корабли и всходили на борт с оружием в руках. Они были готовы стрелять в казаков. Казаки действительно получили несколько кораблей, и на них погрузилось так много народу, что суда чуть не перевернулись. Не могло быть и речи о том, чтобы взять с собой лошадей или артиллерию; всё это пришлось бросить.

26 марта Кутепов доложил Деникину, что больше не может защищать город и все, кто может его покинуть, должны сделать это незамедлительно. Деникин и его штаб взошли на борт одними из последних. Большевики вошли в город вечером. Корабли, которые всё ещё загружались, безрезультатно стреляли во врага. Красные захватили двадцать две тысячи солдат, большое количество лошадей, оружия и боеприпасов.

^{Эвакуация из Новороссийска в 1920 году}

Решение Деникина об отставке созревало постепенно. В итоге он поступил так не только потому, что нахождение у власти причиняло ему огромную боль и разочарование, но и потому, что он со все увеличивающейся ясностью видел: поражения подрывают его авторитет, и держаться за власть — это лишь наносить вред делу, которому он надеялся служить. В письме жене, написанном ещё во время пребывания в Новороссийске, он намекал, что недолго останется на своём посту и что с нетерпением ждёт ухода в отставку как избавления.

Плохое управление эвакуацией стало ещё одним ударом по его престижу. Командир Донской армии безнаказанно обвинил его в предательстве, а генерал Кутепов, его доверенный командующий его любимым Добровольческим корпусом, отправил ему непрошеный совет, порекомендовав Ставке не эвакуироваться раньше войск. Деникин в своих мемуарах вспоминает, что письмо Кутепова уязвило его больше, чем все другие оскорбления, которые он был вынужден снести. Если даже у Кутепова недоставало веры в него, он не хотел оставаться главнокомандующим.

По прибытии в Крым Деникин разместил свой штаб в Феодосии. Он обсудил военную ситуацию со старшим командным составом. Донские казаки смогли привести в Крым 10.000 человек. Под командованием Кутепова было 25.000 человек. Слащёв продолжал сражаться на Перекопе с 5000 человек. У белых было 100 орудий и 500 пулемётов. Тогда как Добровольческий корпус был относительно хорошо вооружён, донские казаки были вынуждены бросить почти всё. К счастью для белых, большевики не предпринимали попыток преследовать их. Если бы красные командиры решили пересечь Керченский пролив, деморализованные и дезорганизованные белые не устояли бы. Большевики упустили хорошую возможность закончить Гражданскую войну.

Белые использовали ценное время для отдыха и реорганизации. 29 марта Деникин распустил Южнорусское правительство. Этот орган власти был создан как уступка казакам, и в радикально изменившихся условиях в нём не было необходимости. Это правительство было до такой крайности непопулярно среди офицеров, что Деникин боялся за безопасность его министров. Тем не менее, члены распущенного кабинета негодовали на этот поступок, который воспринимали как авторитарный. Чайковский, лишь незадолго до этого вернувшийся в Россию, спрашивал Деникина, зачем тот решил осуществить то, что было равносильно перевороту. Деникин слишком устал, чтобы спорить. Он просто сказал министрам: те не знают, что творится кругом. Деникин уполномочил Бернацкого сформировать небольшое деловое учреждение для помощи в решении неотложных проблем.

В тот же самый день Деникин значительно сократил размер своей Ставки, уволив 60% штата. Главнокомандующий снял Романовского с поста начальника штаба. Деникин отклонял настойчивые требования об отставке Романовского не один месяц, считая, что нуждается в помощи того единственного человека, которому полностью доверяет и который разделяет его политические и военные взгляды. Но враждебность в отношении Романовского была столь велика, что во время пребывания в Новочеркасске его безопасность была под угрозой. В беспорядочные дни эвакуации было невозможно отдать эту должность кому-то другому. Теперь, при первой возможности, Деникин назначил новым начальником штаба генерала П.С. Махрова, бывшего генерал-квартирмейстера. Это назначение показывает, что Деникин уже наверняка решил, что надолго не останется на своём посту: хотя он и знал Махрова как компетентного и свободомыслящего офицера, тот не был особенно близок к нему.

Четырьмя днями позже, 2 апреля, Деникин принял решение. Он вручил Махрову приказ, на следующий день созывающий в Севастополе Военный совет, призванный назвать имя нового главнокомандующего. Махров пытался переубедить его, но тщетно. Деникин заметил: «Я болен физически и разбит морально; армия потеряла веру в вождя, я — в армию».

Встреча старшего командного состава открылась под председательством генерала Драгомирова. Тон обсуждения отражал замешательство и деморализованность внутри движения. Генерал Сидорин протестовал против неадекватно малой представленности донских казаков. Слащёв выражал неодобрение происходящего в целом. Он, который всего несколько дней назад планировал сместить Деникина силой, теперь говорил: «Мы не большевики… Пусть генерал Деникин сам назначит, кого он хочет, но нам выбирать непригоже». Вслед за этим утверждением он покинул встречу и вернулся к своим войскам. Многие другие офицеры не одобряли принцип голосования и беспокоились о создании прецедента. Представители Добровольческого корпуса хотели, чтобы Деникин пересмотрел своё решение. В результате этих разногласий Драгомиров связался с Деникиным по телеграфу и попросил его не уходить в отставку. Деникин, однако, оставался непреклонен. На следующий день Совет вновь собрался и по предложению представителей флота избрал Врангеля, чтобы рекомендовать его Деникину как главнокомандующего.

Деникин наверняка знал, что Совет изберёт Врангеля. Действительно, других серьёзных кандидатов не было. Он мог бы предотвратить занятие Врангелем этой должности, назначив на неё кого-то другого, например генерала Кутепова. Хотя Деникин никогда не обнародовал мыслей на этот счёт, кажется, он верил, что Врангель будет наиболее способен сохранить армию, чем кто-то ещё. В то же время он не мог решиться назначить своего оппонента. Он хотел, чтобы ответственность разделил высший командный состав. Он немедленно принял рекомендации и назвал Врангеля своим преемником. В тот же день в большой спешке, вместе с генералами Холманом и Романовским, он отбыл в Константинополь на британском корабле.