Красные и белые соперничали друг с другом в создании административной структуры, формулировании политических мер, которые бы были обращены к крупным группам населения, и, конечно, на полях сражений. Для того, чтобы создать должную перспективу для рассмотрения Белого движения, давайте начнём наше исследование с короткого описания организационных принципов большевиков, их социальной и экономической политики и сильных и слабых сторон юной Красной армии.

Советские историки всегда отводили партии большевиков главную роль в победе в Гражданской войне. Действительно, партия давала красным неоценимое преимущество перед их врагами: она обеспечивала организацию и дисциплину в то время, когда эти качества были в дефиците. По мере того как обстоятельства менялись, организация была способна действовать в новых ситуациях и отвечать новым требованиям. Она предназначалась для объединения профессиональных революционеров, но трансформировалась в инструмент управления. Однако тот факт, что партия большевиков изначально создавалась для задач, которые сильно отличались от тех, которые она была вынуждена выполнять в ходе Гражданской войны, имел сравнительно малое значение. В действительности важно было то, что ленинские идеи, принципы и установки, нашедшие воплощение в партии, оказались очень своевременными.

Центральной чертой ленинской политической теории был упор на организацию. Ни один из революционеров до Ленина не уделял аналогичного внимания будничным потребностям создания партаппарата. Ленин всегда боролся против анархических элементов в российском социализме, он боялся спонтанных акций и не доверял им. По его мнению, успех революции зависел не столько от самих по себе рабочих, сколько от единства и компетентности партии. Из личного опыта революционной подпольной работы против царского режима большевики получили тот же урок: чтобы победить, партии требуются дисциплина и жёсткая организация. В период анархии и смуты малочисленная группа целеустремлённых людей может решить выдающиеся задачи. В России только большевики в соответствии со своими интеллектуальными и политическими традициями были склонны действовать, руководствуясь этим пониманием.

Конечно, партия ещё не страдала сталинистским конформизмом. Большевики были членами международной социалистической общности, и их теоретическое наследие, наряду с элементами диктатуры, включало приверженность идеям демократии. Позднее, когда потребности в демократии и необходимость дисциплины будут входить в противоречие, большевики снова и снова станут отдавать предпочтение дисциплине. Но когда разгорелась Гражданская война, партия ещё формировалась, и её будущее было далеко не предопределённым. В период подпольной борьбы Ленин быстро избавлялся от тех товарищей, кто осмеливался не соглашаться с ним по важным вопросам. Однако вечно прагматичный лидер понимал, что потребности партии в 1917 году были не теми же самыми, как в те времена, когда она была только кучкой революционеров. Он знал, что даже недисциплинированные время от времени последователи могут внести существенный вклад, так что был готов закрыть глаза на «заблуждения» и прощать прежние «ошибки». Дисциплину ослабила и хаотичная ситуация революции. В результате партия большевиков в 1917–1921 годах была более разнородной организацией, чем когда-либо ещё в своей истории. Она была разделена на фракции, а её лидеры питали личную неприязнь друг к другу. Контроль центра над партийными ячейками на периферии зачастую был лишь поверхностным. Амбициозные и энергичные лидеры легко могли игнорировать директивы из Петрограда или Москвы. Однако нельзя не заметить, что по сравнению со своими противниками большевики были дисциплинированными и сплочёнными.

Как состав, так и функции партии в годы революции и Гражданской войны претерпели огромные изменения. Рост численности партии был так велик, что за короткое время её новые члены полностью скрыли из виду старые кадры. Надёжных данных по поводу цифр количества членов партии не существует, но колебание их числа не подлежит сомнению. На момент Февральской революции партия насчитывала 23.600 членов. Согласно наиболее широко принятым оценкам, в ноябре 1917 года численность выросла до 115.000 человек. В период Гражданской войны партия переживала стадии быстрого роста и чисток, и в конце конфликта коммунистов было почти три четверти миллиона. Периодические чистки и набор новых членов были результатом конфликта двух целей лидеров. С одной стороны, партия хотела привлекать таланты для помощи в выигрыше войны и увеличивать своё влияние среди рабочих и крестьян; с другой, она не хотела нести ответственность за необразованных, безответственных карьеристов, проникавших в организацию.

В действительности многие присоединившиеся к партии компрометировали её антисемитской агитацией, грубым карьеризмом и коррупционными действиями. Несомненно, что в целом первоначальные двадцать тысяч активистов-подпольщиков были более бескорыстными, смелыми и целеустремлёнными революционерами, чем новые коммунисты. Но было бы ошибочным делать упор только на политические и человеческие слабости новых членов партии. Многие из крестьян и рабочих, которые получили в это время свои членские билеты, в действительности могли добиться внимания своих сограждан-россиян, даже если имели самое смутное представление о теории марксизма и целях социалистической революции. Они могли влиять на настроения в обществе; они агитировали за первоочередные задачи партии; они проводили политику, которая создавалась в Москве. Одним из наиболее значительных достижений партии и главной причиной её окончательной победы была мобилизация большого количества талантливых людей, которые никогда ранее не привлекались. Партия находила необразованных, но способных мужчин и женщин, приобретавших политический опыт во время Гражданской войны. Многие из них позднее занимали важные посты в экономической и политической жизни Советского Союза. Партию можно было рассматривать как агентство по подбору персонала; у белых аналогичного инструмента не было.

Новый член партии получал неосязаемое, однако важное психологическое вознаграждение от своего членства в партии. Он начинал считать себя частью элиты, бойцом авангарда. Присоединение к партии подразумевало серьёзные обязательства. Даже если человек вступает в партию по мотивам, далёким от бескорыстных, когда его региону угрожают враги, он будет принимать участие в организации обороны, поскольку знает, что белые относятся ко всем большевикам одинаково. Недальновидная политика белых по немедленной казни всех пленных коммунистов в огромной мере сыграла на руку стороне красных в Гражданской войне.

Описать функции партии трудно, поскольку она была вовлечена во все аспекты общественной жизни. Она была органом по выработке государственной политики, который разрабатывал стратегию победы в Гражданской войне; она была агентством по подбору персонала, которое выдвигало кадры на важные посты; она отвечала за сообщения о настроениях народа, и она организовывала пропаганду, как в отдалённых целях социализма, так и для решения насущных ежедневных задач. Что важнее всего, она руководила работой правительства и социальных организаций, таких как профсоюзы и кооперативы, и следила за лояльностью технических специалистов и офицеров, которых переманили на службу к большевикам задабриванием и угрозами.

Предыдущий опыт партии в подпольной работе теперь оказался особенно полезным. В районах, контролируемых врагом, большевики быстро заново организовали тайную сеть. То обстоятельство, что у большевиков были надёжные агенты в крупнейших городах и на фабриках, имело большую практическую значимость; активисты-подпольщики печатали газеты, осуществляли саботаж и в целом подрывали уверенность людей в стабильности режима белых. Это была опасная работа, поскольку арест означал казнь без суда и следствия. У белых не было аналогичной сети. Когда они пытались организовать подпольную работу, они обычно действовали по-дилетантски и их быстро разоблачали без особого труда.

То обстоятельство, что функции партии и правительства регулярно совпадали, часто приводило к неразберихе. Важнейшим недугом было отсутствие полномочий. Но две системы общественных институтов, функционирующие ненадлежащим образом и иногда преследующие разные цели, всё же были лучше, чем полное отсутствие контроля.

Организация в партии напоминала армейскую. Хотя в неразберихе Гражданской войны дисциплина иногда нарушалась, в нормальных условиях она принудительно устанавливалась. Демократический централизм, при котором местные органы управления могли сами выбирать руководство и, в свою очередь, выполнять его решения, оставался пустым звуком. На практике местные лидеры почти всегда назначались централизованно.

Хотя партию наводнили новые члены, центральный аппарат оставался в руках старых большевиков, которые были связаны с Лениным традициями личной преданности. Возможно, большевики, ставшие членами партии до революции, составляли лишь незначительное меньшинство в партии, но их влияние оставалось определяющим.

В дополнение к Центральному комитету во главе и местным ячейкам в деревнях на фабриках и в военных частях существовал ряд промежуточных организаций на уровнях региона, района и города. Разумеется, сила партии по большому счёту зависела от местных ячеек. Некоторые из них на фабриках и в деревнях состояли не более чем из четырёх или пяти членов. В начале Гражданской войны сила большевиков практически полностью концентрировалась в армии и в городах. В большинстве деревень не было ни единого большевика. В ходе войны позиция партии в сельской местности постепенно улучшалась. Однако влияние большевиков среди рабочих по-прежнему было значительно больше, чем среди крестьян. Установление контроля над сельской местностью было критической и сложной задачей, и, к несчастью для большевиков, именно в этом аспекте работы партия была слабее всего.

В новой конституции 1918 года не упоминался самый характерный политический институт страны, партия большевиков. Однако в ней много говорилось о другой новаторской политической организации, Советах.

Рабочие создали первые Советы в 1905 году для решения насущных проблем революционных действий. С подавлением революционного движения Советы прекратили существование, чтобы снова появиться через 12 лет. В апреле 1917 года, когда Ленин провозгласил свой знаменитый лозунг «Вся власть Советам», его партия составляла незначительное меньшинство практически в каждом из них. Однако по мере того как большевики набирались сил на протяжении 1917 года, их представленность выросла, и в сентябре они получили большинство в двух самых важных Советах, Москвы и Петрограда. Эти политические победы были предпосылками Ноябрьской революции, которая была осуществлена именем Советов и получила определённую степень легитимности, когда Второй Всероссийский съезд Советов, состоявшийся 7 ноября, принял резолюцию, одобряющую революцию Ленина.

В то время Советы были слабо организованными группами людей, которым недоставало чётко определённой сферы компетенции. Они были полезны для большевиков, поскольку увеличивали пределы досягаемости партии, когда та очень сильно нуждалась в этой помощи. В теории Съезд Советов, избравший Исполнительный комитет, которому подчинялся Совет комиссаров, был верховной властью в стране, а местные Советы практиковали самоуправление. Однако по мере того как время шло, Советы были подорваны. Большевики постепенно убирали своих конкурентов-социалистов, меньшевиков и социал-революционеров. Исполнительный комитет и правительство возглавили те же самые лидеры, которые управляли партией. Местные Советы, с другой стороны, взяли на себя функции местного правительства и на практике стали неотличимы от дореволюционных органов власти. Во многих деревнях не изменилось ничего, кроме терминологии; деревенский старейшина или атаман после победы большевиков становился председателем деревенского Совета. Независимость местных органов управления была не результатом приверженности принципам самоуправления, а проявлением анархии; как только они смогли, большевики установили контроль и централизованное управление.

Цель политических институтов состоит в том, чтобы реализовывать политические меры. Очевидно, что успех или неудача институтов зависит не от организационных способностей самих по себе, но и от сути социальных и экономических политических решений, которые они пытаются внедрить.

Самая сложная задача для социального историка революционного периода состоит в том, чтобы описать, как политика центра в действительности влияет на людей. Очевидно, что многие из декретов оставались только на бумаге, а некоторые из наиболее значительных социальных изменений осуществились независимо или даже вопреки желаниям номинальных правителей. Поскольку изучать резолюции, манифесты и протоколы заседаний сравнительно просто, историк может испытать искушение поверить, что эти материалы позволят ему реконструировать полную историю периода. Но это не так; главные очертания социальной истории Гражданской войны ясны, но детали по-прежнему ускользают. Особенно трудно оценить, что происходило с крестьянами в тысячах деревнях России.

Социальная революция, охватившая деревни, началась в 1917 году, независимо от большевиков. Россия была аграрной страной с большим избытком сельского населения, которое слаборазвитая промышленность не могла вобрать в себя. Крестьянство было невежественно в вопросе современных технологий, урожайность была низкой, а население никогда не расставалось с опасностью голода. Крестьяне были непокорными; они возмущались помещиками, которых считали представителями чуждой культуры, и жаждали собственной земли. Некоторые историки доказывают, что реформы, которые осуществлял премьер-министр Столыпин незадолго до того, как вспыхнула Первая мировая война, могли бы решить проблемы страны; но никто не утверждает, что эти проблемы были решены.

В свете событий крестьянской революции 1905–1906 годов не требуется великого предвидения, чтобы предсказать, что крах царизма в 1917 году вызовет новые крестьянские волнения. И не столько война увеличила бедность крестьян. В действительности когда промышленность была разрушена, армия смогла изъять излишки населения из деревень, и ситуация со снабжением в городах ухудшалась значительно быстрее, чем в сельской местности. Но крах традиционной власти породил в крестьянах искушение использовать возможность удовлетворить своё страстное желание земли и отомстить. В конце весны и начале лета 1917 года крестьянские волнения начались в форме мелких актов гражданского неповиновения, таких как отказ платить за пользование землёй, но вскоре они переросли в насилие. Бунтовщики жгли усадьбы, силой захватывали земли и даже убивали некоторых помещиков. «Хорошие» и «плохие» помещики страдали одинаково.

Отношение Временного правительства к этой зарождающейся социальной революции содержало все элементы дальнейших политических мер режима белых. В то время как Временное правительство признало принципиальную необходимость всеобъемлющей земельной реформы, на практике умеренные политики хотели отложить решительные действия, пока революционные страсти не утихнут. Правительство полагало, что земельная реформа, осуществляемая во время войны, подорвёт уже и так нестабильную ситуацию с поставками в городах и побудит солдат из числа крестьян дезертировать, чтобы не упустить свою долю. В то же время у правительства не было ни силы, ни решимости наказывать бунтующих крестьян. Авторитет правительства, которое не могло ни подавить революционные и анархистские выступления, ни удовлетворить желание крестьян, оказался подорван.

Большевикам в 1917 году было нечего терять, и они много что выигрывали от нарастания анархии. Им не приходилось беспокоиться об экономических последствиях экспроприации земли, и таким образом они могли оказать словесную поддержку крестьянам. Однако им тоже пришлось за это заплатить. Как революционные марксисты, большевики в прошлом не одобряли распределение земли из страха, что это усилит осознание крестьянами частной собственности, что ещё больше осложнит построение социализма. Ленин, в отличие от большинства современных ему революционных лидеров-социалистов, в полной мере осознавал стратегическую важность завоевания расположения крестьян во время осуществления своей революции. Имея преимущество ретроспективного взгляда, мы можем уверенно заключить, что без поблажки большевиков крестьянам по вопросу земельной реформы Ноябрьская революция была бы обречена.

Большевики знали, как извлечь выгоду из неспособности Временного правительства удовлетворить страстное народное желание земли и мира, и в ноябре они успешно свергли либерально-демократический режим. Ленин намеревался избежать «ошибок» своих предшественников, и 8 ноября он одновременно провозгласил мирные переговоры со всеми воюющими державами и выпустил декрет, упраздняющий собственность на землю без компенсации.

Этот декрет просто легализовал и завершил крестьянскую революцию. На словах земля стала государственной собственностью, но крестьяне считали национализированную землю своей собственной. Их сходы, у которых был опыт в таких вопросах со времён крестьянских коммун, распределили все доступные земли помещиков и зачастую даже земли, принадлежащие богатым крестьянам, или кулакам. Кулаки, которые тратили годы, экономя для покупки дополнительной десятины (2.7 акра), теперь обнаружили, что их труды были напрасными. В деревнях, где земля была в обилии, крестьяне получили щедрые наделы, тогда как в соседних деревнях распределять могло быть мало что или нечего. Неудачники не получили ничего. Было бы неправильно воображать, что подобная земельная реформа могла решить вековую проблему российского крестьянства. Помещики, чьи земли как класса в любом случае переходили к крестьянам на десятилетия, не обладали достаточным количеством земли, чтобы удовлетворить потребности перенаселённых российских деревень. В большинстве регионов отдельный крестьянин получал не больше половины десятины. Однако политическая значимость земельной реформы не зависела от экономических соображений. Крестьяне ненавидели помещиков, а новое правительство недвусмысленно приняло их сторону в классовой борьбе.

Крестьяне и большевики позволили друг другу совершить свои революции. Однако через несколько месяцев большевики поняли, что им требуется от сельской местности больше, чем просто терпимость. Весной и в начале лета 1918 года крупнейшей угрозой выживанию режима стало восстание голодающих рабочих.

Ситуация со снабжением постоянно ухудшалась на протяжении войны, и разрушение крупных поместных хозяйств, которые снабжали города продовольствием, рано или поздно должно было дать катастрофические результаты. Крестьяне, даже если у них были излишки продовольствия, не имели стимула продавать его, поскольку городам было нечего дать взамен. Большевики, чтобы их не сверг негодующий пролетариат, были вынуждены отнимать продукты питания силой.

Крестьяне ответили на это сокращением производства. То, что отношение большого количества крестьян к большевикам изменилось с дружелюбной терпимости до жгучей враждебности, можно считать само собой разумеющимся. Большевики искали союзников в сельской местности; они поощряли ненависть бедных к не столь бедным. Они разрабатывали политические меры, поддерживающие беднейших среди крестьян. Они поощряли бедных крестьян создавать отряды, которые вместе с группами рабочих из городов забирали всё, что можно было забрать, у более богатых крестьян.

Если исходить из того, что желание большевиков остаться у власти было оправданным, сложно представить, какую ещё сельскохозяйственную политику они могли проводить. Хотя экономические последствия реквизирования были губительными, у большевиков не было альтернативы. Но существовал аспект их политики, который ещё больше отдалил крестьян и который был продиктован не целесообразностью, а идеологическими соображениями. Закон о земле был «временным», поскольку большевики никогда не отказывались от идеи социалистического сельского хозяйства. Законодательство большевиков последовательно поддерживало коллективы в противовес отдельным крестьянам; большевики сохранили некоторые поместья в качестве государственных хозяйств и агитировали за создание колхозов. Но их коллективистская агитация была очень неуспешной: к концу Гражданской войны коллективам принадлежало менее одного процента от общей возделываемой площади. Поскольку крестьяне быстро захватили ценные земельные участки, для государственных хозяйств остались только менее плодородные земли. Во время Гражданской войны государство, конечно, не могло позволить себе инвестировать значительное количество капитала в должное оборудование для этих ферм. В результате коллективные и государственные хозяйства оставались экономически незначимыми и неприбыльными. Даже притом что участие в них было добровольным, крестьяне ненавидели их. Белая пропаганда извлекала выгоду из этой ненависти. У простого крестьянина на основе памфлетов белых и устной пропаганды могло сложиться впечатление, что бо́льшая часть земли под властью большевиков принадлежит коллективам. Крестьяне ассоциировали название «коммунист» с коммунами и поэтому часто ненавидели коммунистов, даже когда были готовы принять большевиков.

Обеспечить функционирование промышленности в стране оказалось столь же сложным, как и заставить крестьян производить продовольствие. В этой сфере большевикам досталось жалкое наследство. Падение промышленного производства, с достижением низшей точки в конце Гражданской войны, началось не в ноябре 1917 года, а с развязыванием Первой мировой войны. Необходимость утолить ненасытный аппетит армии, мобилизация квалифицированных рабочих, срыв графиков движения транспорта и препятствование внешней торговле стали тяжёлым бременем для слаборазвитой российской промышленности.

Когда Ленин вернулся из Швейцарии, он призывал не к национализации, а просто к расширению роли рабочих комитетов, которые были созданы практически везде. После своей победы он не поменял позицию немедленно, но вскоре стало ясно, что разделение ответственности за работу заводов и фабрик между рабочими и управляющими увеличивает неразбериху. Большинство управляющих саботировало политику нового режима. Большевики учредили Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) в декабре 1917 года, но эта мера не задержала сползания в индустриальный хаос. По мере того как заводы и фабрики закрывались, безработные рабочие не могли прокормиться, на железных дорогах прекращалось движение, а материальное снабжение Красной армии оказывалось под угрозой, большевики принимали все более радикальные и отчаянные меры. Экономическая система, родившаяся импровизированно в это тёмное время, была названа «военный коммунизм».

Отличительной чертой военного коммунизма было замещение работы рыночных механизмов принуждением. Государство законодательно запретило свободную торговлю зерном, и это сыграло непосредственную роль в работе заводов и фабрик. В конце концов, было необходимо принудить людей работать посредством милитаризации труда. Сложно расценивать военный коммунизм как экономическую систему, поскольку, с одной стороны, он позволил красным выиграть Гражданскую войну, но с другой — очевидно, что он не остановил процесс распада. Военный коммунизм принёс населению России невыразимые страдания и нищету. Уровень разрухи хорошо отражают статистические данные. В 1921 году валовой национальный продукт российской промышленности составлял только 31% от довоенных цифр. В случае с тяжёлой промышленностью это был всего 21%. Производство угля с 1913 по 1921 год снизилось с 29 до 9 млн т, электричества — с 2039 до 520 млрд киловатт-часов, стали — с 4.2 млн до 200 тыс. т, а объём железнодорожных перевозок упал с 132.4 до 39.4 млн т. На практике эти цифры означают, что заводы и фабрики закрывались, рабочие оставались безработными, жилища невозможно было отапливать. Это означало, что города не могли произвести ничего для сельской местности, и поэтому крестьян приходилось лишать произведённых ими продуктов питания силой.

Особенно тревожащей проблемой был крах денежной системы. Главной причиной проблемы было царское правительство, которое финансировало войну займами и печатью денежных денег. Большевики не смогли остановить инфляцию. Промышленное производство сокращалось, государство платило по своим счетам, печатая все больше и больше денег. Конечно, это не решало проблему. По мере роста инфляции возникла нехватка бумажных денег, и в конечном итоге деньги потеряли свою ценность. Некоторые большевистские идеологи видели в этом обстоятельстве первый шаг по направлению к социализму, но сложно понять, верили ли в такую нелепость сами пишущие.

Очевидно, что политические меры военного коммунизма по большей части были реакцией на существующую обстановку. Хотя некоторые из лидеров могли попытаться найти идеологическое обоснование исчезновению денежной экономики, более дальновидные определённо сожалели об этом явлении и не питали иллюзий по поводу его природы: это проявление краха и причина нищеты. Однако было бы неверно недооценивать важность идеологии в оценке принципиального подхода большевиков. Их интеллектуальный опыт предрасполагал лидеров большевизма принимать одни решения и отвергать другие. Радикальные действия, такие как милитаризация труда, обладали определённой привлекательностью, поскольку они казались подходящими для революционеров в критической ситуации.

В годы Гражданской войны Россия пережила одну из величайших социальных революций в своей истории. Частично это случилось в результате политической деятельности большевиков, но также и вследствие объективных условий того времени, таких как экономическая разруха, война и голод.

Правящий класс утратил свою основу власти. Десятки тысяч сначала бежали на территории, которые временно оказывались безопасными, а затем покидали страну. Многие обладали управленческой или другой квалификацией, которой большевики были рады воспользоваться. Владельцы заводов и фабрик, графы и бароны, офицеры императорской гвардии и генерального штаба перешли на службу к «классовому врагу», одни на невысокие должности, а другие — на посты непосредственной важности.

Крестьяне, несмотря на свои страдания и нищету, получили огромные выгоды в результате революции. Они стали обладателями земли помещиков и часто даже земельных участков кулаков. Земельная реформа и комитеты бедноты сократили расслоение в деревнях и сёлах; старания Столыпина были уничтожены. Однако в результате социалистической революции стремление крестьян обладать собственностью не угасло полностью. Можно было предсказать грядущий конфликт между большинством россиян и новыми правителями.

Революция осуществлялась именем пролетариата, но никто не пострадал в её ходе больше, чем рабочие и городская беднота. Безработица, неудовлетворительные жилищные условия, неспособность режима накормить города сделали жизнь ужасной. Пролетарская революция сопровождалась оттоком пролетариата обратно в деревни и сёла, с которыми у многих ещё оставались связи. С 1917 по 1920 год число городских рабочих в России сократилось с 3.6 до 1.5 млн. Разумеется, большевики понимали, что их слабый социальный фундамент был ещё больше подорван. Однако — и в этом состоит ирония марксистской идеологии — рабочие сохраняли лояльность к новому режиму не из-за материальных благ, которые они получали, но из-за своей идеалистичной идейности. Они верили пропаганде нового режима и воспринимали его как свой собственный.